Он и Я

Так же легко отрывает меня от постели, проворачивает, пока не оказываемся лицом к лицу. Стоит ему склониться ниже, бурно вдыхаю и тотчас шумно выдыхаю.

Тарский до пояса обнажен. Моя шелковая сорочка черте в каком положении: задрана выше трусов и перекошена в сторону. Это я осознаю, конечно, немногим позже. Когда чувствую свободное прикосновение воздуха.

— Сказать хотела… — частота звуков зашкаливает.

— Если ты… — с первой подачи не получается. Вдыхаю поглубже и, наконец, выпаливаю: — Если ты оставишь меня еще хоть на день взаперти, я открою окна и буду орать, что ты удерживаешь меня против воли и насилуешь!

Тон такой, что в конце без каких-либо проблем добавляется ментальное обращение «идиотка».

— А мне главное — шум поднять, херр Ланге[1]. Там дальше разбирайтесь… — крякнув, обрываю речь.

Потому как ладонь Тарского с моего плеча плавно смещается на шею. Прочесав все нервные окончания и всколыхнув табун мурашек, сжимает подбородок.

— Продолжишь нарываться на хер, получишь его. По самое не хочу загоню.

Так грубо он со мной еще не разговаривал. Теряюсь, смущаюсь и прихожу в какое-то взрывоопасное волнение. Но обида глушит все. Заливает, будто из пожарного крана.

— Я не нарывалась! Шутила просто… Всегда просто шутила!

Сама понимаю, что не до конца честно себя веду, но задетая гордыня сильнее совести. Впрочем, Тарского фиг обманешь.

— Ты меня слышала? Потом чтоб не плакала.

— Пусти, — раздосадованно трескаю его по руке.

Это, конечно же, никакого результата не приносит.

Он даже не морщится. Сжимает так же крепко. Еще и снизу наваливается. Внезапно ощущаю на своей промежности давление его члена. Внутри, вкупе с обжигающим трепетом, волна необоснованного, попросту интуитивного страха взмывает.

— Сейчас же отпусти, сказала! Папа тебя…

— Я спросил: ты меня слышала? — усиливает психологический и физический натиск.

— Умница. Это первое и последнее предупреждение.

Бросив последнюю фразу, поднимается. Оставив меня распластанной на кровати, отворачивается к шкафу.

Я же, стискивая ладони под грудью, бесцельно смотрю в потолок.

— Вставай. Поможешь мне со сменой пластыря.

Пытаюсь, но двигаюсь медленно, словно подтаявшее мороженое. Приподнимаюсь на локти и вдруг замечаю, что в пройме съехавшей сорочки торчит половина моей груди со сморщенным соском. Подскакивая, судорожно поправляю ткань.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Нет, Таир, конечно, видел меня голой.