Он и Я

Но тогда это была вызывающая демонстрация, сейчас же — унизительная безалаберность.

Он спокойно идет в ванную. Я, сгорая от небывалого смущения, плетусь следом.

— Почему ты такой злой сегодня? — бубню обиженно, пока раскладываю аптечку.

Взгляд не сразу решаюсь поднять, но и помалкивать, как провинившаяся собачонка, я не умею.

— Разве я злой, Катенька? Злым ты меня еще не видела.

По спине сумасшедшая волна дрожи катится, когда Тарский, словно в назидание, зовет меня столь ласково. Зачем? Я тогда сдуру просила.

А теперь не могу совладать с разбушевавшимся волнением. Мое тело словно незащищенным в зону турбулентности вошло. Черт, физически себя выдаю. Вся трясусь рядом с ним.

Зато он спокоен, будто удав во время удушения жертвы.

— А как же то, что было в тире? — припоминаю севшим голосом.

Я была уверена, что он в ярости.

— Не надо тебе знать.

Что еще за загадки, блин?

— Потому. Принимайся за работу, Катерина, — поворачивается спиной, давая понять, что разговор окончен.

Был бы передо мной кто-нибудь другой, сорвала бы этот пластырь рывком, чтобы в глазах потемнело.

Но с Таиром я, конечно, так не могу. Осторожно поддеваю края, прежде чем полностью содрать. Столь же деликатно, как и вчера, обрабатываю.

— Ты не сказал мне, как это случилось? — оживаю, заканчивая промывать рану. Находясь за его спиной, без зрительного сканирования, успеваю вернуть себе самообладание. — Это связано со мной?

— Нет, — все, что он произносит.

И дальше молчит. Дую на рану, чтобы быстрее просохло.

Смуглую кожу вокруг рваных краев стягивает мурашками. Это, понятное дело, естественная реакция на раздражитель, но я успеваю пофантазировать, будто подобное могло случиться исключительно на меня.

Ну, что я за дурочка?

Чтобы как-то тормознуть буйные мечты и увести мысли в другое русло, прочищаю горло и задаю новый вопрос:

— Тебе угрожает опасность?

Хмурясь, клею свежий пластырь.

— Тогда почему ты держишь меня взаперти? — недоумеваю.

— Было? — хватаюсь за прошедшее время.

Не могу погасить надежду.

— Сегодня сможешь выйти.

— О, Хоспади, хеарр Ханс Ланґе! — с восторгом взбиваю своим неидеальным хрипом воздух. Тарский оборачивается. Смотрит холодно, мастерски понижая температуру моего тела. Салют, озноб. — То есть… Извини-извини, — язык от волнения путается. — Я хотела просто сказать…

— Только не думай, что это результат твоих требований, — сухо вбивает мне он.

— Поняла, — в тон ему лепечу достаточно сдержанно. — Спасибо, Гордей.