Страшно представить, каких провокационных турусов он наворочает, получив много власти. Пусть уж лучше большевики призывают пролетариев всех стран объединяться – это менее опасно.
Что еще произошло за минувшие недели?
С Мари Ларр я ни разу не виделся после того, как мы отвезли раненую в госпиталь. Я попросил извещать меня о состоянии здоровья мисс Чэтти, и Мари несколько раз мне звонила, вот и всё.
Я знал, что Бетти помещена в отдельную палату и что ею занимаются лучшие врачи. Прямой угрозы жизни нет, но извлечь пулю из позвоночника они не решаются.
Пережаты какие-то важные нервы, бедная девушка парализована от шеи и ниже. На консилиуме постановили пригласить из Берлина главное нейрохирургическое светило. Все расходы взяла на себя Хвощова.
У меня не хватило силы духа навестить больную в госпитале. Невозможно было представить, что эта неугомонная, юркая обезьянка лежит пластом и способна двигать одними только лицевыми мускулами. Но я попросил Мари сообщить мне, когда состоится операция. Последняя новость, позавчерашняя, была, что профессор Таубе прибыл и готовится.
Телефон на моем столе зазвонил, когда я, закончив чтение газет, открыл папку с материалами по докладу, со вкусом разложил цветные карандаши и собрался делать разметку на полях рукописи для последующего перепечатывания.
– Операция началась, – послышался в трубке как всегда спокойный голос Мари. – Продлится до полудня.
Я посмотрел на часы – было начало одиннадцатого – и сказал, что скоро приеду, а также пожелал Бетти удачи.
Меня охватило волнение.
Конечно, и по поводу операции, но еще и потому что я увижу Мари. Я сам этому удивился. Не влюбился же я в нее, ей-богу! Во-первых, не романтический мальчик, уже сорок шестой год. Во-вторых, с тем же успехом можно влюбиться в каменную статую.
Но я помню – вижу – тот майский день столь отчетливо после нескольких тусклых, бессобытийных недель лишь потому, что в моей жизни снова возникла Мари.
Она была всё такой же: красивой, неулыбчивой и бесстрастной.
– Ну что? – воскликнул я, кидаясь к ней в больничном коридоре.
– Уже?
Она предложила мне сесть на соседнее кресло и лишь тогда ответила:
– Продолжается.
Операция затягивалась. Я нервно сказал, что это нехороший признак.
– Хуже, чем было, не будет, – пожала плечами Мари. – Этот месяц для Бетти был истязанием. Неподвижность для нее пытка. Всё время говорила, что лучше умереть. И умерла бы, если бы не надежда на профессора Таубе.
Сказано это было таким тоном, будто речь шла о погоде.
