Она уже мертва

А десять – и вовсе нереальная цифра, это почти что бесконечность, почти что «никогда», Сережа просто решил отделаться от Белкиной любви таким вот способом. Нырнуть в волны времени и вынырнуть, отфыркиваясь, где-то там, в облаках, куда не добралась еще Белкина голова. Вот и сейчас он отфыркивается, смешно морщит нос и улыбается.

И в этой улыбке нет ни капли снисходительности, одна лишь нежность.

– По рукам? – спрашивает Сережа и протягивает открытую ладонь.

Белке так хочется ухватиться за эту ладонь, что она согласна на все, что угодно, даже на невообразимые пять лет.

Рука у Сережи горячая и жесткая, хотя ее жесткость не идет ни в какое сравнение с тяжелыми рукавами свитера… куда, кстати, он подевался? Исчез так же, как и возник, но теперь Белку не волнует дурацкий свитер. Теперь, когда Сережа держит ее ладони в своих и даже не думает отпускать.

…Воспоминание об этом прикосновении так реально, что Белкины пальцы немеют. Десятилетие – вечность, когда тебе одиннадцать, следовательно, за ее плечами целых две вечности.

Промелькнувшие почти незаметно. И если при встрече Сережа спросит: «Как ты жила, Белка?» – она ответит:

То есть сначала – не очень, а потом – все быстрее и быстрее, как будто несешься с горы, не в силах остановиться. Этот безумный бег может быть прерван лишь препятствием, и Белка хорошо знает, что это за препятствие – Сережа.

Сережина нежность, память о которой все еще живет в ее сердце.

Белка без ума от дорогих мужских парфюмов – еще со времен мучительного стамбульского романа с Эмином.

Впрочем, не таким уж он был мучительным, скорее немного приторным, как и сама Эминова любовь. Рахат-лукум – вот чем она была. Рахат-лукум, нуга, пахлава с орехами – все восточные сладости разом. Они липнут к зубам, и избавиться от них не так-то просто. Как и от мысли о том, что все в Эмине преувеличенно: он нежен, как девушка, склонен к мелодраматическим эффектам, как женщина средних лет, и сентиментален, как старуха кошатница. Должно быть, он и сам тяготился своей женственной мягкостью, оттого и предпочитал одеколоны с терпким, горьковатым, очень мужским запахом.

Они нравились Белке. Все до единого.

Но этот, незнакомый ей, – самый лучший.

Плохо соображая, что делает, Белка сняла свитер с крючка и напялила его на себя. Он был великоват, но не настолько, чтобы в нем потеряться: все-таки ей не одиннадцать. Нужно лишь закатать рукава, почему-то – такие же жесткие, как и у того старого свитера с сеновала.