Она уже мертва

– И… что я там вижу?

– В том-то и дело, что ничего. Ничего и никого на палубе нет. Никого нет в рубке, никого нет на капитанском мостике. В иллюминаторах чернота.

– И… что это значит?

– Что ты столкнулась с кораблем-призраком. Он не признает территориальных вод и свободно перемещается из моря в море, из океана в океан.

– Без всякой цели? – удивилась Белка.

– О нет! Цель у них есть – собрать души всех, кто погиб в море. Души летят к этим кораблям, как мотыльки на свет. И там обретают успокоение. Там они в безопасности.

– Значит, дед тоже мог оказаться на одном из таких кораблей?

– Конечно. Дед остался в том месте, которое любил больше всего. Это хорошо и справедливо.

– Ладно, мне пора. А ты спи.

– Посиди со мной еще чуточку, Сережа!

Как задержать Сережу? Уж очень не хочется, чтобы он уходил!

– Не слишком-то и поздно. Кое-кто еще даже домой не вернулся.

– Кто же? – особого интереса в голосе Сережи не чувствовалось.

– А вот подожди немножко – сам увидишь!..

Никаких звуков со стороны кипарисовой аллеи слышно не было, калитка не подавала признаков жизни, и Белка забеспокоилась: как бы Аста не стерла себе все губы во время поцелуя.

А потом представила русалку-оборотня без губ, а потом – без носа; последними – вуаля! – исчезли глаза. Пустое лицо Асты приобрело матовый оттенок – совсем как у шахматной королевы из Лазаревой коллекции. Или у пешки…

Нет, эти фигурки не принадлежат Лазарю! Его шахматы – маленькие, карманные, они сделаны из пластмассы. А оттенок Астиного пустого лица предполагает совсем другой материал.

Благородный и такой старый, что под слоем лака проступают легкие трещины, множество трещин. Линии разлома идут как раз по ним: еще секунда – и лицо разлетится на мелкие кусочки.

Ничего подобного Белка не увидела, она просто заснула. Так и не дождавшись ни скрипа калитки, ни ухода Сережи. Ей не снились кошмары, но в ту ночь она стала обладательницей очень важного знания, нашептанного то ли ракушечником, то ли какими-то иными обитателями шкиперской, до сих пор остававшимися вне поля ее зрения.

Знание касалось Сережиного отца – Самого старшего. И сестры его отца – Самой младшей. Впрочем, оно тут же оказалось позабытым, так и не дойдя толком до Белкиного сознания. А те, кто давно и прочно уложил его в голове, молчали как заговоренные. Никаких откровений со стороны Сережи не было, да и Парвати свято хранила тайну Большой Семьи. Лёка – в силу своих ограниченных умственных способностей – тоже не мог ею поделиться.