Но секунду-другую у него был такой вид, будто он и впрямь сейчас вскроет себе вены.
— Билл, перестань, не надо, — тихо проговорила Одра. — Шрамы пропадают, но появиться вновь никак не могут. Либо они есть, либо их нет.
— Ты что, раньше их видела? Это ты хочешь сказать мне?
— Они едва заметны, — ответила Одра резче, чем собиралась ответить.
— У нас у всех тогда брызнула кровь, — продолжал Билл. — Мы стояли в воде, неподалеку от того места, где я, Эдди Каспбрак и Бен Хэнском до этого построили плотину.
— Это, случайно, не архитектор Бен Хэнском?
— А что, есть такой?
— Боже мой, Билл, он же построил новый центр связи для Би-би-си.
До сих пор кипят споры, что это: мечта художника, причудливая фантазия или неудачная работа, преждевременные роды.
— Не знаю, тот это или не тот. Кажется маловероятным, хотя, может, и он. Бен, с которым я был знаком, очень любил строить, у него великолепно получалось. Мы стояли в воде, я держал в правой руке левую руку Бев Марш, а в левой — правую руку Ричи Тоузнера. Мы походили на южных баптистов, разбивших лагерь на берегу реки.
Помню, на горизонте виднелась городская водонапорная башня. Она была белой, как одеяние архангелов, и мы дали слово, мы поклялись, что если и дальше будет так продолжаться, если все повторится, то мы вернемся в Дерри. И положим этому конец. Навсегда.
— Положим конец чему? — вскричала Одра; ее вдруг охватила ярость. — Чему вы хотите положить конец? Черт побери, что ты мелешь!
— Я бы не хотел, чтобы ты меня р-расспрашивала, — начал Билл и тотчас замолчал.
Она заметила, что у него на лице появилось выражение страха и озадаченности. — Дай мне сигарету.
Одра передала ему пачку. Билл закурил. Она ни разу не видела его курящим.
— Я ведь когда-то заикался.
— Ты заикался?
— Да. В те годы. Ты сказала, что я единственный из твоих знакомых в Лос-Анджелесе, кто смеет говорить с тобой медленно. Дело в том, что я не смел говорить быстро. В этом не было ничего преднамеренного. Я говорил так не потому, что о чем-то думал. Я ничего не осмыслил, не стал мудрее.
Все, кому удалось избавиться от заикания, говорят очень медленно. Это просто уловка, прием. Точно так же, прежде чем назвать свое полное имя, еще до первого имени начинаешь думать о втором. Дело в том, что из всех слов хуже всего заикам даются существительные. А трудней всего бывает произнести свое первое имя.
— Так ты заикался. — Одра слегка улыбнулась, как будто то, что он только что рассказал ей, было шуткой, соль которой от нее ускользнула.
