Разговор у них шел скучный, серьезный.
Тому было в общем-то наплевать на то, кто ей звонил и куда она вздумала ехать, поскольку она все равно никуда не поедет. Вовсе не эти вопросы угнетали его мозг, отупевший и отяжелевший от огромного количества выпитого пива и хронического недосыпа.
Его бесила сигарета.
Беверли должна была выбросить все сигареты. Но она, как видно, втайне от него, мужа, припрятала несколько штук — и вот доказательство: у нее в зубах сигарета. А поскольку Беверли не замечала, что он стоит на пороге, он позволил себе удовольствие вспомнить две ночи, которые окончательно убедили его в том, что Беверли целиком в его власти.
— Я не позволю, чтобы ты курила в моем присутствии, — сказал он Беверли, когда они как-то возвращались с вечеринки из Лейк-Фореста. — Мне приходится дышать этим дерьмом на всех вечеринках и на работе, но я не допущу, чтобы ты меня окуривала. Знаешь, на что это похоже? Я скажу тебе честно, пусть это и неприятная правда, зато откровенная. Это все равно, что тебе приходится глотать чужие сопли.
Ему казалось, что эти слова вызовут у нее протест, пусть даже самый слабый, но Беверли лишь посмотрела на него заискивающе и робко. Голос ее прозвучал тихо и кротко. Том уловил в нем покорность.
— Хорошо, Том.
— Тогда завязывай.
Она уже не курила в тот вечер. И Том до конца дня пребывал в отличном расположении духа.
Спустя несколько недель, выходя из кинотеатра, она бессознательно закурила в коридоре и дымила на пути к автостоянке. Была холодная ноябрьская ночь, ветер не просто пронизывал, а пронзал, точно убийца-маньяк, все незащищенные участки тела.
Том вспомнил, что ощущался даже запах озера, как это часто бывает в холодные вечера. Вязкий, отдающий рыбой и в то же время нейтральный. Он дал ей докурить сигарету. Он даже распахнул перед Беверли дверцу машины, затем сел за руль, захлопнул дверцу и окликнул жену:
— Бев!
Она вынула сигарету изо рта, недоуменно повернулась к нему, и тут он выместил свою злобу сполна — наотмашь ударил ее по щеке открытой ладонью, да так, что у него даже зачесалась кожа на руке, а Беверли откинулась головой на верх кресла.
Глаза у нее расширились от удивления и боли. Она дотронулась до щеки, как бы проверяя, как ее жжет и как она окаменела.
— О-о, Том! — вскрикнула она.
Он посмотрел на нее сузившимися зрачками, небрежно улыбнувшись: сознание у него было кристально ясным. Он наблюдал, что последует за этой пощечиной, как отреагирует на нее Бев.
