Опер. Под гнётом власти

А получается…

– Получается, что я не доверяю никому. Тем более палачам. И так узнали о ней. Никто кроме меня не был в курсе и всё равно узнали. Я теперь как на пороховой бочке сижу, вот-вот жопу в клочья разнесёт.

– Так она у тебя всё это время была?

– А что, товарищи тебе не напели? – вполголоса, нависая над столом.

– Я не знал, Андрей. Ничего не знал. Я никогда под тебя не рыл, никогда не лез дальше, чем ты сам мне позволял. Ты можешь мне не верить, но я не предавал тебя. Хочу, чтобы ты услышал это.

Тяжело.

Как же тяжело от этого бремени. Ни друзей теперь он не может иметь, ни близких. Одни предать могут по щелчку пальцев, а другие погибнуть, так же, по чьему-то щелчку.

– Под гнётом власти роковой…[2] – проговорил сам себе.

– Да ничего. Что там по бабке? Кто такая, чем дышит?

Миха задержал на нём взгляд, привычным движением почесал затылок.

– Вообще, конечно, странно всё это. Я сначала думал, ты стебешься, потом ещё раз всё перепроверил и нихера не понял.

– Андрюх, ты чё, правда не знал, что эта бабуля твоя тёща?

Марина.

Марина всегда казалась дурой. По крайней мере, складывалось такое впечатление при первом взгляде на неё. Красивая, но пустая. Так показалось Андрею, когда познакомился с ней в каком-то кабаке. Обычно такие моменты и места очень хорошо запоминаются. Но не в их случае. По Марине он никогда не сходил с ума. Да вообще ни по кому не сходил до этих пор. К бывшей относился ровно. Сначала встречались, потом поженились, родился сын. Не было сильных эмоций, не было бешеной любви или хотя бы страсти. У Андрея не было.

А у Марины всё это было. Ревность, скандалы, постоянные попытки вывести на эмоции. И с каждым годом это разрасталось, становилось всё объёмнее.

Марина умела доставать. Да и не дурой она оказалась. Пришибленной скорее. Один раз даже бросилась на него с ножом, когда учуяла запах чужих духов. Андрей не был ей верен, но и серьёзных отношений не имел. Так, проституток потрахивал изредка.

Нож у неё, конечно, отобрал, привёл идиотку в себя пощёчиной.

И забыть не смог. Даже не то коробило, что она его пырнуть хотела. А то, что всё это малолетний сын видел.

Молча собрал своё шмотьё и ушёл. Освободился. Как говорят зеки, откинулся. И ни минуты не жалел. Наоборот дышать легче стало. И забыл о ней, вспоминая лишь раз в месяц, когда нужно было ей с Ильёй денег перечислить.

Сейчас усиленно вспоминал, что она ему рассказывала о себе. Да ничего особо. Только плакала как-то, что сиротинушкой осталась.