Опер. Под гнётом власти

Запрокидывает голову, а с сочных, без единого следа косметики губ срывается протяжный, тихий стон.

Андрею приходится зажать её рот рукой и лишь потом сделать первый глубокий толчок, от которого у самого закатились глаза.

В ней так мокро и горячо, так жарко, блядь… Его трясёт от того, как остро всё ощущается сейчас. И дело вовсе не в алкоголе, которым он накачался до предела. Обычно в таком состоянии мужика мало беспокоят бабы. Но его несёт. Глаза застилает пелена и только резкие движения в ней сейчас имеют значение.

Только ощущение обладания ею. Больше, быстрее. Взять её всю. Присвоить. А потом осознать, что она и так его и возбудиться уже от этого.

Мучить её долго, чтобы скулила под его ладонью. Чтобы содрогнувшись от оргазма, упала на его грудь, пока он жёстко сношает почти бесчувственное тело, а потом уснула на его руках, пока он несёт её в спальню.

Уложив её на кровать, долго смотрел на улыбающуюся во сне Лизку. Обычная девчонка с виду. У него были барышни намного эффектнее. Эффектнее в плане внешности.

Но тех эмоций, что даёт ему простая девочка он не получал ни от одной женщины прежде.

Андрею по кайфу быть её защитником. Единственным, на кого она может положиться. Единственным, кто спасёт её. Пьянящее чувство, острое, ощущаемое на физическом уровне. Знать, что она в его власти. Безраздельно и неограниченно.

Залез под душ, закрыл глаза. Тёплые струи медленно, но верно успокаивали перевозбуждённое тело и прогоняли остатки хмеля. На себе заметил следы крови, нахмурился.

Он мог перестараться, но Лиза не жаловалась на боль. Значит, месячные. Что ж, одной головной болью меньше. Сейчас ему нужно продумать, как сделать так, чтобы Лизка не узнала о том, что её дело вскоре будет закрыто. Рано пока. Пусть посидит ещё у него. Так надёжнее.

С бодуна зверски болела голова и меньше всего Андрею хотелось вставать и куда-то идти. Да и обнажённое тело на его груди намекало на кое-что поинтереснее.

Переборов желание как следует потрахаться, переложил Лизку на подушку, со стоном поднялся с постели.

Взглянул на часы, помассировал пульсирующие тупой болью виски. В том, что ОСБ теперь отвяжется не сомневался. Калюжный человек слова. Но чуйка, как и прочно засевшая внутри тревога, подсказывала, что всё не так просто. Николай Иванович не озвучил свои требования вчера, отчего-то не решившись. Но Вербин знал – всё не просто так. Всё серьёзно. Более чем. И однажды за дарованное кресло начальника с него спросят.