В квартире на втором этаже было холодно, неуютно. Он стал блуждать, запинаясь о предметы обстановки, нервируя скрипом половиц соседей снизу. Тоска навалилась звериная. На войне приходилось терять близких, но такой безысходности он еще не испытывал. Водка была отвратительной, дурной, произведенной непонятно по каким технологиям. С нее мутило, и опьянение было гнетущим. Становилось только хуже. Он вливал в себя эту дрянь, ломал руками буханку ржаного хлеба. Вспомнил, что на окне лежала луковица, стал кромсать ее ножом.
Ужин в этот вечер вышел весьма странным. Павел метался по квартире, стараясь забыться, выл на луну, поблескивающую сквозь ветки липы. Пытка совестью продолжалась. Возникали видения, и водка их не изгоняла, а только притягивала. В какой-то момент захотелось набить морду всем живущим в этом городе – или хоть кому-то! Неудивительно, что он решил «пройтись». Но дверь оказалась запертой. Горин, матерясь, бился в нее и не мог понять, что ее держит, чуть не выломал. Дверь оказалась прочнее, чем выглядела.
Смутно вспомнилось, что перед началом «банкета» он заперся, а ключ куда-то спрятал – а теперь не мог вспомнить, куда именно. Действие правильное, понимал, что в пьяном виде может натворить непоправимого. А утром протрезвеет – найдет свой ключ. Надо же, какие мы предусмотрительные… В ту минуту он готов был избить самого себя – за неимением прочих кандидатур. Справиться с дверью не удалось, выломать – не хватило сил. Мутило до рвоты, подкашивались ноги. И такое пойло продают советским трудящимся, победившим страшного врага! В бутылке оставалось чуть-чуть на дне.
Он вылакал остатки из горлышка, обвел пространство вокруг мутным взором. Швырнул со злостью бутылку, желая разбить на мелкие кусочки, чтобы полегчало. Но рука подвела – бутылка отскочила от ковра, висевшего на стене, и откатилась на середину комнаты. Последняя мысль была убийственной: выбить всей массой проклятую дверь, добыть водку за любые деньги, а дальше хоть трава не расти. Утро по-любому не станет добрым…
На этом все закончилось.
Подкосились ноги, он добрел до кушетки, рухнул как был – босиком, в майке, в штанах с подтяжками. Тьма накрыла. Но долго это счастье не продлилось, он очнулся через несколько часов, когда на город улеглась предутренняя серость, – взвыл от раздирающей головной боли. Когда-нибудь он точно покончит с собой! Еще не протрезвел, а уже начиналось похмелье. Пошли галлюцинации. Он вертелся на кушетке, отбиваясь от чудищ. В квартиру вторгалось что-то страшное.
