Опер с особым чутьем

Поколебавшись, решили их съесть. Лида разговорилась, показала фотографию сына в коротких штанишках (фотографию мужа почему-то не показывала, а спрашивать не хотелось). Ксения, смущенно улыбаясь, сообщила, что живет с мамой, – обе вернулись год назад из эвакуации. Был жених, но письма от него перестали приходить зимой 42-го, позднее пришло извещение, что он пропал без вести. До сих пор на что-то надеется, ждет… О себе Павел рассказывал скупо, показал временное удостоверение сотрудника милиции.

У Лиды зажглись глаза, Ксения стала вылитой Джокондой. Они трещали без умолку и, казалось, уже забыли, по какой причине сюда пришли. Про Катину работу тоже говорили – про вредного начальника Рыбина и его заместительницу Севастьянову, которая порой третировала Катю, загружала дополнительной работой – и та сидела допоздна, закопавшись в эти бумаги. О том, что она была замкнутой, ничего о себе не рассказывала. Посторонние к ней на работу не приходили – это точно. С коллегами Катя ладила плохо, относились к ней с прохладцей. Однажды она призналась Лиде, что ждет с фронта молодого человека, в которого влюблена по уши, – и Лида, конечно, разнесла это по всему коллективу.

– Обычная ситуация, Павел, – выдохнула Ксения, когда Лида убежала на кухню. – Вы видели этот коллектив? А я была у них пару раз по делам, знаю. Одни бабы, уродины, прости боже… У кого-то ребенок без отца, у других больные родственники, живут непонятно где – в бараках, по общежитиям… Конечно, ей завидовали, оттого и отношение: красивая, молодая, живет в своем доме, никаких обременительных факторов, да еще и молодого человека ждет… А Лида просто добрая, она одна хорошо относилась к Екатерине… Вот смотрю на вас, Павел, и понимаю – а ведь Катя не обманывала.

Такой достойный молодой человек…

Становилась неловко. Ксения вела себя прилично, но иногда бросала в его сторону загадочные взгляды или вдруг оказывалась совсем рядом.

Вернулась Лида, опять говорили о Кате. В последние три недели с ней стало что-то происходить. Ходила мрачнее тучи, иногда погружалась в какую-то прострацию. При этом не шевелилась, смотрела в одну точку и становилась просто черной. Домой уходила неохотно, теперь уже намеренно засиживалась допоздна. Она и раньше-то была не очень разговорчивой, а теперь и вовсе замкнулась, слова не вытянешь.