Опер с особым чутьем

 – Тебе не западло этот кипиш учинять? Мы кто тебе, бакланы? Пришить нас к делу собираешься – которого мы точно не делали?

– Ба, Чулым, почетный житель нашего города! – восхитился Куренной. – Сколько лет, сколько зим, дружище! Скрипишь еще? В ад не пускают? А я уж думал, ты ласты склеил после той делюги у ресторана и в канаве спишь мертвым сном. Извиняй, Чулым, некогда нам ждать, пока вы все магазины и жирные квартиры в городе обнесете. Говорю же, комплекс мероприятий.

– Михалыч, глянь, они сгущенку жрут, – обнаружил Золотницкий.

 – Как дети малые. О, да это у них сегодня основной продукт питания после водки. Михалыч, в углу еще два ящика! Помнишь, пару дней назад на Таврической продуктовый склад хапнули? Охрана проснулась, палить начала, ну, эти и свалили, не доделав до конца. Завсклада потом убытки подсчитывал, жаловался, что восьми ящиков сгущенки не хватает – для детских садов пришла разнарядка. Это же совпадение, верно?

– Точно, – подтвердил Куренной. – Как можно подумать на этих добрых людей? Отнимать у детей? Да они не в жизнь.

А сгущенку им дядя с Крайнего Севера прислал. Кстати, насчет Крайнего Севера… Ведите их, ребята. Пусть машину там к парадному входу подгонят…

Полуторка с кузовом-будкой подошла задним ходом к выходу – чтобы по двору эти тараканы не разбежались. Задержанных выводили на улицу, под шуточки и беззлобные матерки грузили в транспорт.

– Неплохой улов. – Павел размял папиросу, закурил.

– А толку? – фыркнул Куренной. – Здесь не все. А кабы и все – по какому делу их проводить? Так, акция устрашения, чтобы не расслаблялись, помнили, что мы есть в городе.

Склад на Таврической – это хорошо, но много не вытянешь. Большинство придется выпускать. Помурыжим, постращаем – и пинком под зад. А так заманчиво, конечно, всю городскую малину за решетку и на долгий срок. Но нет у нас еще таких законов, чтобы преступность с корнем выкорчевывать…

Вторую половину дня операм было чем заняться. Задержанных доставили в изолятор, загнали в две камеры и по одному водили на допрос.

Громко возмущалась Ляля Станочница, требовала почтительного отношения к женщине. У нее месячные, у нее тяжелый нервный срыв и глубокая послеродовая травма. «Суки, ненавижу!» – визжала Ляля (в миру Людмила) и трясла, как обезьяна, решетку. Урки гоготали, а охранники искренне удивлялись: проводить время по блат-хатам с мужиками, значит, можно, а посидеть в камере – нельзя? «Лялька, не гоношись! – хохотал развязный лопоухий тип с погонялом Пельмень.