Опомнись, Филомена!

Как думаешь, Филомена, не твой ли достойный синьор провернул эту кражу?

– Эдуардо? Это невозможно! Чтоб наследник да Риальто…

Я запнулась, поняв, что только что совершила огромную глупость. Серебристые глаза Чезаре победно блеснули.

– Торговый флот да Риальто? А ты вовсе не такая дурочка, как можно было бы подумать. Но кроме достойнейшего из смертных есть еще и бессмертный?

– Что?"

"Чезаре отвернулся к помощнику:

– Артуро, почему они вопят?

– Торжественная часть закончилась, ваша безмятежность. Публика требует поцелуя.

– Понятно. Дражайшая супруга, наша беседа переносится на другое время. – Дож встал, потянув меня за собой. – Встретимся за столом. Ах, чуть не забыл. Негоже разочаровывать подданных. И пусть утешением тебе послужит мысль, что поцелуй был мне не менее отвратителен.

Мягкие губы Чезаре накрыли мой рот, и я замерла. Без нашлепки ощущения были совсем другими, это раздражало. Супруг, видимо, испытал удивление. Его рот замер на мгновение, потом пришел в движение, и, вместо того чтоб пристойно отстраниться, этот стронцо обхватил меня за талию обеими руками, прижал к себе и…

– Ваша серенити, – бормотание Артуро разбило кокон тишины, в котором я очутилась, – еще не время.

Когда меня отпустили, я пошатнулась на ватных, ставших слабыми ногах и опустила занесенную для пощечины руку.

Почему моя слюна не отравлена? Это было бы так чудесно!

Дож смотрел на меня со странным удивленно-сокрушенным выражением:

– Прости, дорогая, мне нечем тебя утешить.

– Что?

– Мне понравилось.

И стронцо Чезаре, насвистывая под нос, удалился. Видимо, чтоб уязвить меня еще больше, в его правой руке подпрыгивал стеклянный футляр со спящей Чикко.

– Умница, – сказала Маура, ведя меня под руку по длинному коридору, – держалась как настоящая королева.

– Он забрал мою саламандру!

– Но ведь не убил? – Карла держала меня под другую руку. – Улыбнешься пару раз или заплачешь, и тебе ее вернут.

– Он не дает мне развод.

– А ты потребовала развода прямо на троне?

– До или после поцелуя?

И чертовки захихикали.

– Меня чуть не стошнило, – соврала я.

– Нечем тебе тошнить, – отрезала Таккола и сунула мне в рот печеньице.

«Значит, голова кружилась от голода, – решила я, энергично жуя. – И слабость от этого, и путаные мысли. Одной водой жив не будешь».

– Куда мы идем?

– Переодеваться. За ужином дож с догарессой могут выглядеть менее официально.

– И умыться тебе надо, – вздохнула Панеттоне, – с краской я переборщила.