– Очень веселая был, все песню напевал, из театра пришел.
– Кто веселая?
– Лагунов. Все пела, тихо, правда: «О дай-ка, дай-ка мне свободу».
– А Козак когда пришел?
Ханифя задумалась, потом весело сказала:
– Задремал я, не слышал. Но шибко поздно было, я в три часа задремал.
– Не боитесь, что гостиницу из-под носа украдут?
– Не. У нас кража никогда не был.
– Удивительно, что не было, – хмуро сказал Тихонов. – А никто не приходил в этот день к жильцам в пятьдесят восьмой номер?
– Может быть, приходил.
Не видел я, – сказала Ханифя. – У нас учет сейчас – шибко дел много. Мы только в полночь смотрим, чтоб чужие в номерах не бывали.
– Спасибо, вы свободны, – сказал Стас и снял телефонную трубку. Набрал две цифры. – Абонированный «•голубая звезда». Дайте телефон репертуарной части Большого театра. Есть, записываю. Отбой.
Набрал номер:
– Большой? Добрый день. Из милиции говорят. Сообщите, пожалуйста, какой спектакль шел четырнадцатого числа на основной сцене. «Игорь»? Прекрасно.
Заодно уж подскажите: кто пел партию Кончака? Ведерников? Хорошо. А замен не было? Нет? Когда оканчивается спектакль? Отлично. Всего доброго.
Повернулся к Савельеву: – И к Лагунову больше вопросов не имеем. Ты, Савельев, поезжай домой, выспись как следует, завтра будешь нужен. А со Львом Алексеевичем мы сейчас предпримем одну прогулку…
В автобусе Стас позорно заснул. Он долго клевал носом, потихоньку наклонялся вперед, вдруг встряхивался и откидывался назад.
Потом голова его съехала набок и уютно легла на мягкий ондатровый воротник сидевшего рядом Козака. Козак сидел не шелохнувшись, хотя ему было неудобно и тяжело. В автобусе было холодно и тихо, лишь завывал мотор, когда машина с разгона въезжала на обледенелую гору, да голос водителя, охрипленный динамиком, называл остановки. На Херсонской улице Козак осторожно постучал ладонью по колену Тихонова:
– Мы приехали, нам пора сходить.
– Да-да, войдите, – сказал Стас и проснулся.
Он протер глаза, чертыхнулся, спросил:
– Давно я уснул?
– От самого метро, почти сразу, – сказал Козак. – Ничего страшного, я вас понимаю, сам устаю на работе.
На Херсонской было темно, с близких деревьев ветер доносил запах хвои и сухого холода, гребешки сугробов вспурживало белым дымом. Тихонов зябко поежился, взглянул на огоньки микрорайона, стоявшего в стороне от остановки, невольно рассердился:"
"– Давайте, ведите, – и пропустил Козака вперед.
