И сейчас мне, словно девчонке, досадно, что под одеждой у меня простые, хоть и брендовые, телесные трусики «танга».
— Я не сексуальная, — говорю без тени кокетства, на самом деле с трудом сдерживаясь, чтобы не прикрыться руками.
У меня небольшая грудь, и это всегда немного меня беспокоило, н в остальном мне нечего стыдиться: я занимаюсь спортом и у меня нет ни единого грамма лишнего веса. И все же, то, как Ветер бесстыже поглаживает меня взглядом, одновременно и заводит, и пугает.
В ответ на мое признание, он молча берет меня за руку и кладет себе на штаны: мои пальцы инстинктивно осторожно сжимают его возбуждение.
Ветер жмурится, запрокидывает голову и кусает губу. А потом, удерживая мое запястье, спрашивает:
— Все еще думаешь, что не сексуальная?
Я ни о чем не думаю, разве что изредка, словно молнии далеко ушедшей грозы, на задворках сознания возникают мысли, что я не хочу и не могу больше ждать.
И мой Переменчивый ветер, словно слышит этот немой зов. Трусики он почти срывает, потом стаскивает через голову футболку, дав мне лишь миг, чтобы полюбоваться его сложением.
Потом, когда мы насытимся друг другом, я хочу прочертить пальцем каждый рельефный изгиб его тела, каждую мышцу.
Он осторожно поглаживает меня между ног, а я уже выгибаясь навстречу, бесстыже развожу ноги, словно Ветер — мой владелец, и я должна отдаваться ему без оглядки, сразу вся, телом и душой. В эту минуту мне уже нет дела до того, как я выгляжу.
— Такое чувство, что первый раз трахаюсь, — смеется над собой мой сумасшедший Ветер и жадно меня целует.
Я задыхаюсь, потому что этот собственник крадет мой воздух, мое терпение и здравомыслие. Мы словно голодали друг по другу куда больше, чем несколько дней. Сейчас, когда наши языки сплелись в сумасшедшем танце, я ощущаю себя женщиной, которая прошла сотню миров, чтобы только встретить своего единственного. Мне хочется заклеймить его своими поцелуями, своим запахом, оставить на его теле одной мне понятную карту царапин.
— Сумасшедшая, — отрываясь от моего рта, бормочет Ветер, пока я обвиваюсь вокруг него, жадно кусая за шею и плечи.
На смуглой коже остаются следы: тоненькие полумесяцы моего укуса, которые тут же наливаются кровью, превращаясь в странное подобие печати. Я слизываю эту боль языком.
— Я тебе пометила, Ветер, — говорю, покрывая поцелуями каждый миллиметр его кожи и, как обезумевшая кошка, кусаю снова.
Ветер рычит и смеется, смеется и рычит.
