Ошибка президента

Недаром, вишь, почти всю жизнь возле Тимирязевской академии проработал, глядишь, кое-чего и сам стал кумекать. Так-то. Вот здесь у меня садовая земляника.

Некоторые ее клубникой зовут, так это неправильно. Тяжелая ягода, требует труда, но уж и поесть можно, на варенье. Ну, сейчас ее разглядывать без толку, а вот пойдем сюда… Пойдем, пойдем! Ну, полюбуйся,– Бобрецов приоткрыл парник,– Это ремонтантная земляника называется. Ягоды – с мая до октября. А я решил: порадую старуху на Октябрьскую – и в парничок ее пересадил.

– Да, – с несколько деланным восхищением протянул Турецкий и на всякий случай принял решение ничего больше не хвалить.

– Пойдем-ка дальше, я тебя сливами угощу! Есть у меня пара деревьев – не опадают, и все тут! Я их до последнего и держу. На ночь, если подмораживает, костерок развожу из сырого, так дыму побольше.

Турецкий выругался про себя, но опять промолвил лишь восхищенное:

Впрочем, сливы оказались и вправду вкусные.

Турецкий понял, что, заговорив о саде, он совершил большую тактическую ошибку, но деваться было некуда.

Петр Поликарпович, вместо того чтобы пригласить его в дом, повел по мокрому голому саду и, указывая на серые мрачного вида кустики, говорил:

– А это черная смородина, сорт «Зимняя», только посадил, так что хвалить пока рано. А вот вишня пошла: это все пока «Шубинка», не люблю я ее, на варенье туда-сюда, а есть – так себе, кисловата. А «Владимирка» – вон там, чудо что за ягода, но у меня что-то плохо растет, то подмерзнет, то подсохнет.

Далее были какие-то «дамские пальчики», арония и еще что-то загадочное английское «из графства Кент». Турецкому ничего не оставалось, как ходить по саду вместе с «Селедкиным» и время от времени кивать головой, произнося нечто нечленораздельное. В садоводстве он не разбирался и разбираться не желал, тем более сейчас, когда его интересовало совершенно другое.

– Ну-с, посмотрели, как живет оперуполномоченный на покое? – спросил Петр Поликарпович, промотав Турецкого по саду без малого минут сорок.

– Да, вы замечательно устроились тут, – с готовностью ответил Турецкий в надежде, что экскурсия закончилась.

– Это точно, – с энтузиазмом подхватил Бобрецов. – Когда я объявил своим, что буду жить здесь – за городом, они такой галдеж подняли: «Ты что, с ума сошел, это же Москва! Туалеты теплые!» И вот я здесь, и поверите ли, ни одной минуты не жалел, что я здесь, а не там, в теплом туалете.