Отдай мое сердце

– Ни хрена себе, – резюмировал я. Хотел сказать сердито, но вышло скорей восхищенно. Я, к сожалению, честный человек.

– Слушайте, – сказал я, – а на кой вообще нужны все эти наши расследования, если вы можете просто призвать к своим ногам злодеев, испортивших ваше Благословение – вот как сейчас меня…

– Не могу, – отрезал Гэйшери.

Голос у него остался всего один, да и тот подозрительно тихий и бесцветный. Зато смотреть на Гэйшери стало по-настоящему страшно, хотя на своем веку я повидал довольно много рассерженных людей, добрая половина которых была вполне могущественными колдунами.

Сэр Шурф много раз говорил, что в критической ситуации у нас есть право на все, кроме растерянности: растеряться, считай, добровольно умереть. Он совершенно прав, но кому от этого легче. Все равно я часто теряюсь перед лицом опасности, а что жив до сих пор, так это просто такая счастливая судьба.

Удача и на этот раз от меня не отвернулась. Вместо того, чтобы оторвать мне голову или обрушить на нее потолок, Гэйшери извлек из воздуха здоровенный нож, именуемый в наших краях «грибным» в память о стародавних временах, когда в лесах Угуланда на одиноких путников часто нападали полоумные грибы-оборотни, и всадил его себе в сердце. И упал, обливаясь кровью.

От моей растерянности, конечно, и следа не осталось. До такой степени не осталось, что я сперва запустил ему в голову Смертный Шар, рявкнул: «Не смей умирать!» – вежливо исправился: «Не смейте», – спохватился, что формулировка вышла недостаточно внятная, поспешно добавил: «Пусть ваше тело немедленно исцелится от всех последствий ранения», – и только после этого испугался, зато так сильно, что в глазах потемнело.

Гэйшери вскочил и расхохотался нелепым дуэтом, одновременно визгливо и хрипло:

– Ну вы даете! Поверили, что я взаправду зарезался! И ну сразу спасать! Но молодец, неплохая реакция, успели бы, если что.

Никакого ножа в его груди не было и в помине. И крови ни капли. И глаз снова две штуки, и огненный птичий череп больше не просвечивал сквозь кожу – вот это особенно утешительно. В вопросах человеческой анатомии я – консерватор, каких поискать.

– Ну елки, да кто ж вас знает, – сердито сказал я, начиная осознавать, что стал жертвой идиотского розыгрыша. – От вас чего угодно можно ожидать. Вы же псих.

– Вы тоже, – огрызнулся Гэйшери.