Просыпаюсь я в половине шестого и первым делом выглядываю в окно. Чувствую облегчение — машина Димы стоит под окнами. Приняв душ, спускаюсь на кухню и варю себе кофе, прокручивая в голове предстоящий разговор с сыном. Хочу начать с извинений за то, что ему пришлось узнать о нас с Юлей именно так, самым худшим из возможных способов; и за его мысли о том, что мне на его чувства плевать, тоже решаю извиниться. В безразличии к судьбе сына я себя упрекнуть не могу, но раз он так считает, значит, где-то я облажался.
Ждать появления сына приходится около четырех с половиной часов: Дима выходит на кухню заспанный, в спортивных трико и футболке.
При виде меня, сидящего за столом, напрягается, глаза затягиваются льдом.
— Доброе утро, сын, — приветствую его, но взаимности в ответ не получаю. Грохоча дверцами шкафа сильнее, чем требуется, Дима начинает готовить кофе, демонстративно от меня отвернувшись.
— Надо поговорить, Дим.
Плечи сына напрягаются, но смотреть на меня он не спешит. Лишь секунд через двадцать мы встречаемся глазами, когда он холодно выплевывает:
— О чем мне с тобой говорить? Или ты приехал сказать, что раз в жизни подумал о ком-то, кроме себя?
Подобные обвинения в его состоянии ожидаемы, но от этого менее болезненно не становится.
Может, отец я и не образцовый, но в эгоизме меня обвинить нельзя. Я в бизнес с головой ушел, чтобы его обеспечить, а то что он в последствие стал средством выживания — это уже другой вопрос.
— Нет, Дима. Приехал, чтобы по-человечески объяснить тебе случившееся между мной и Юлей.
— А что тут объяснять? Ты, конечно, можешь разразиться красивой речью о своих проснувшихся чувствах, но того дерьма, что ты сделал, это не изменит: мой сорокалетний отец трахнул девушку, вдвое его младше…мою невесту, зная, что я ее люблю. Какое здесь может быть объяснение?
Да, все так. Со стороны, для безразличных людей, для которых нормы вымышленной морали ценнее, чем стремление к счастью. Особенно, когда счастье это не свое, а чужое.
— Человеческое объяснение, Дим.
То, что я тоже человек.
— И это все, что ты придумал? — сын грохает чашкой о столешницу. Сейчас он разительно отличается от добродушного парня, которого я знаю. Ветренного, беспечного, чересчур легко плывущего по жизни, но беззлобного и совсем не едкого.
— Мне есть что тебе сказать, но хочется, чтобы мы делали это не на повышенных тонах и как взрослые люди, Дим.
Телефон, лежащий на столе, в этот момент оживает рабочей мелодией. На экране горит номер моего ассистента.
