Это идиотизм какой-то. Надо обернуться, чтобы убедиться, что никого за мной нет.
Собрав в кулак все свое рязанское мужество, я тихо выдыхаю и медленно поворачиваюсь. Если бы меня в темечко ударила молния, вряд ли эффект был настолько же сильный, как от вида темно-синих глаз, смотрящих на меня в упор. Кислород стремительно исчезает из легких, замещаясь дозой пряно-древесного запаха, от которого кружится голова. Молотов стоит в каких-то десяти сантиметрах от меня, что почти касается моей груди тканью идеальной белой рубашки.
— Чего тебе нужно, Юля? - хрипло произносит он, неспешно обрисовывая глазами мое лицо, от чего едва кровь вновь приливает к щекам.— Что сделать, чтобы ты убралась из моей жизни?
Куда подевался твой провинциальный темперамент и чувство собственного достоинства, Живцова? Олигарх тебя унизить пытается. Вот-вот и снова деньги предлагать начнет. А ну-ка рыкни на него. Возмутись. Оттолкни. Хоть что-нибудь сделай.
— Ничего мне не нужно… — кое-как выкарабкивается из моего горла тихий писк.
Господи, какие ресницы у него. А скулы. И плечи широкие настолько, что всю кухню закрыли.
Я прилипаю к кухонному гарнитуру, потому что в этот момент Молотов преодолевает разделяющие нас жалкие сантиметры и придавливает меня своим телом, так что я чувствую каждый тренированный кубик и каждую напряженную мышцу. Твердые как камень и горячие как сковородка, на которой в данный момент выгорают остатки сливочного масла. А еще в брюках у Молотова огромная эрекция. Настоящая скалка, выражаясь кухонным языком.
Он сдавливает пальцами мои скулы, от чего рот распахивается, и темный взгляд моментально падает на него.
— Меня достало твое вранье, Юля, — грубая вибрация этих слов обжигает подбородок. — Как меня все это достало.
Я чувствую себя парализованной и беспомощной. От тяжелого мятного дыхания на своем лице, от расширенных зрачков, пронзающих меня насквозь и от доминирующей мужской близости. Все мысли о том, что передо мной Димин отец, который по все морально-волевым критериям не должен интересовать меня, испаряются от жара, нарастающего между бедер с каждой новой секундой.
Взгляд Молотова отрывается от моих губ и, скользнув ниже, застывает на груди. Теперь даже если я попытаюсь сказать хоть слово, ничего не выйдет, потому что во рту наступила тотальная засуха.
— Ты снова без белья."
"Если бы за мной не было опоры в виде кухонного гарнитура, я бы уже валялась на полу. Ноги ослабели, в ушах шумит, в интимиссими щедрый потоп.
