Он воевал на Севере, то ли в Мурманске, то ли в Полярном, и правдами и не правдами пробился в Ленинград, где у него остались жена и младенец. Он привез еду — солдатский сидор, набитый союзнической тушенкой, салом и настоящим хлебом. Самым настоящим, из муки, а не из опилок и отрубей, это было невозможно в блокадном Ленинграде, а он привез! Ленинград сильно бомбили, но дом на улице Марата уцелел, и летчик пришел в свою квартиру, в которой из двух десятков человек не осталось никого, все умерли. Его жена умерла дней за десять до его появления, так сказала ему дворничиха Фатима, которая все время смотрела на его сидор, просто глаз не отрывала.
Он дал ей банку тушенки и кирпич хлеба, и она взяла обеими руками, прижала к себе и стала что-то шептать, как будто молиться. Зачем-то он поднялся в квартиру, прошел по пустым и гулким комнатам, где не осталось ни мебели, ни обоев — мебель сожгли, а обои сварили и съели, потому что когда-то их клеили мучным клейстером. Годовалого Пейсаховича он нашел на окне.
Тот лежал на подоконнике, закутанный в шубы и шали, разинув голубой, бескровный от мороза и голода ротишко, и летчик почему-то взял его и понес вниз, в дворницкую. Может, от горя и беспамятства ему показалось, что это его собственный ребенок лежит на окне, а может, он решил, что тот умер и его нужно свезти на Пискаревское кладбище?.. Ребенок был жив, он вдруг зашевелился, когда дворничиха стала распутывать и снимать с него шубы — чего хоронить в шубах, когда шубами можно прикрыть живых?! И летчик забрал его и увез с собой, то ли в Мурманск, то ли в Полярный, и всю дорогу отпаивал молоком из бутылки, заткнутой бинтом, и по кусочку скармливал хлебный мякиш, размоченный в сладком чае.
Ребенок выжил, и в сорок шестом они вернулись в Питер, в ту самую коммуналку, где и у летчика, и у Пейсаховича умерли все, а им обоим нужно было как-то продолжать жить. Летчик сильно пил и вскоре умер, а маленький Пейсахович чистил ботинки на Невском, разносил газеты, чинил хозяйкам примусы, и безногий сапожник дядя Саша взял его к себе, и его жена, крикливая и добрая тетя Фая, подшивавшая соседкам шторы и подрубавшая простыни, кормила его фаршированной щукой и учила жизненной премудрости.
Одной из соседок, для которых тетя Фая день и ночь строчила на машинке, была мама Лидочки Арсеньевой, и маленький Пейсахович относил им перелицованные вещи и всегда получал взамен кусок хлеба с маслом, чай с вареньем и немножко больше денег, чем полагалось.
