— Именно. А вот попробуем взглянуть на жизнь его глазами. Прежде всего — что сказать о нем как о деятеле науки, не вообще, разумеется, а советской науки? Дарование крупное. Но это ученый, который фактически давно не участвует в той борьбе за новое, которая идет в глубине нашей науки. Когда это произошло — не знаю. Нельзя представить себе день, месяц, год подобного перелома. Он готовился исподволь, понемногу. Вдруг оказывается, что никто не помнит первых талантливых работ, что капитальный труд, написанный в двадцатых годах и еще недавно стоявший на полке каждого серьезного микробиолога, устарел.
Что для нового издания нужно переписать каждую страницу. Что каждое утро нужно отправляться в лабораторию и работать — головой и руками. Что нужно думать, думать и думать… Хлопотливое дело! А между тем вокруг живет, кипит, бьется жизнь. Ведь не угнаться, не удержаться, обходят со всех сторон! Молодые идут — беда, — что с молодыми делать? И вот понемногу, незаметно, а может быть, поглядывая на тех, кому прежде тебя пришла в голову эта мысль, начинаешь подумывать о другом пути.
В самом деле — еще вчера ты болезненно остро чувствовал всю непрочность своего положения. Сегодня ты появляешься на арене как основатель учения, создатель теории, которая стремится охватить самые общие вопросы науки. Но теория — это одна сторона задуманного маневра. На одной теории далеко не уедешь. Чтобы воспользоваться ею, нужны люди. Нужны последователи, ученики, организаторы…
Раздался телефонный звонок.
— Слушаю, — сказал Рубакин.
Очевидно, никто не ответил. Он положил трубку.
— Не думайте, что я оправдываюсь, Татьяна. Я виноват больше, чем вы. Во-первых, я стал сомневаться слишком поздно. Во-вторых, я долго не понимал, что весь институт на ложном пути, не понимал, потому что дело все-таки шло. А шло оно потому, что у нас много способных людей, работающих не только в вашей лаборатории, но и у Крупенского, Догадова, Бельской; шло, потому что факты остаются фактами вопреки ложному направлению.
Снова позвонил телефон, Петр Николаевич сказал: «Слушаю. Да, у нас», — и передал мне трубку.
— Это вы, Татьяна Петровна? Вам телеграмма.
Это был Илья Терентьич.
— Прочтите, пожалуйста.
— Сейчас. «Встреча отменяется. Сообщите Малышеву. Шестьдесят восемь. Андрей».
— Ничего не понимаю, — сказала я. — Когда отправлена телеграмма?
— Четырнадцатого, в час дня.
— Как вы сказали: «Встреча отменяется…»
Илья Терентьич прочел телеграмму снова.
