Открывашка и пробой

Единственная «фича» — диаспора оборотней, подмявшая под себя регион. Как когда-то крепостные бежали на Дон, откуда «выдачи не было», так и сейчас оборотни и их родные спят и видят этакую оборотническую утопию, где все свои, все друг друга любят, а молочные моря омывают кисейные берега. Надежда — вот что движет людьми. У деревенских надежда простая и понятная — уехать туда, где не придется пятнадцать лет тянуть армейскую лямку, а потом доживать в качестве отработанного, пораженного в правах материала. КГБшником движет надежда на продвижение по службе и надежда на то, что его начальство чуть лучше начальства противоборствующего.

Большими дядьками движет надежда на увеличение личной власти — так всегда было, и так всегда будет. Мною движет надежда вернуться домой. А Сеннит, пусть она и не человек, движет надежда на выживание. Надежда на то, что двуногие безволосые обезьяны ее не «кинут».

Вот последнее — самое слабое место. Я свой вид, как оказалось, знаю неплохо — достаточно вспомнить школьные уроки истории и не такой уж и большой жизненный опыт.

Обмануть ближнего с прибытком, особенно если обманщику за это ничего не будет, наш биологический вид очень любит. Что ж, будем надеяться, что Королеве такая особенность известна, и у нее есть чем себя подстраховать. Сама она на подобное не пойдет — я это четко увидел в ее мыслеобразах. Просто потому, что она — не человек.

На выезде из деревни из кузова головного «ЗиЛа» выпрыгнули двое вояк и быстро запрыгнули за забор семьи Егорьиных — нескольких прогулок мне хватило, чтобы запомнить львиную долю местных жителей.

Колонна остановилась, дожидаясь мужиков. Вернулись они быстро — секунд двадцать прошло. Левый держал за подмышки очень насупившуюся Валентину. Окна в кабине были открыты, поэтому я без труда услышал:

— Следила, товарищ подполковник.

Вот и вскрылось звание Сергея.

— Домой иди, дурёха! — велел ей командир. — Еще раз полезешь — в интернат загремишь!

Валю поставили на ноги, и она быстро свалила в переулок, не забыв кинуть на меня ненавидящий взгляд.

Некоторые вещи не меняются, но, к счастью, не все: нынешнему мне на ее поведение плевать от слова «совсем».

— Влюбилась поди, — подколол меня Тимофей.

— Просто жизнь потрепала, со временем успокоится, — отмахнулся я.

— Ну-ну, — неопределенно буркнул он, и мы поехали дальше.

Следующие часы слились в сплошную смену декораций и часовых поясов — больше никаких длинных остановок: вошли, если есть возможность — осмотрелись, и сразу же обратно.