Отрок. Перелом

Но надоумила меня как-то женушка присматриваться, как Бурей раненых пользует. Мы же не только припас да добычу возим, но и тех, кто из-за ранений сам в седле держаться неспособен. Сначала издали приглядывался, потом улучил момент, когда Бурею помощь понадобилась, подсунулся удачно – раз, другой, третий… Потом он меня и сам на помощь подзывать стал – вроде бы как признал меня подмастерьем, хотя и ругался, бывало, не приведи Господь, и даже дрался, – Илья потер шею, словно вспоминая воспитательные приемы Бурея, – но ведь и обучал.

Объяснял, показывал, хотя особо красноречивым ратнинского обозного старшину не назовешь, но если чему он решил обучить, будьте спокойны – научит, хрен забудешь.

Потом мне, правда, трудно пришлось: стал Бурей мне самых тяжелых раненых подкладывать, вроде как «раз тебя учу, то тебе и доверяю». Ну, и довозил до дому живыми я, конечно, не всех. Слава дурная пошла, мол, к Илье в телегу попасть – дурной знак, можно и не выжить. Да и самому на сердце каждый раз чужое горе принимать тяжко было… – Илья снова надолго замолчал, потом неожиданно признался, – с того и к хмельному потянуло.

А потом как-то так начало получаться, что даже самых тяжелых я все-таки вытаскивал. Ну, не всех, конечно, но выживших стало больше, чем умерших. Раз от разу больше. А после раненые сами ко мне проситься стали, мол, рука легкая. Подарки из добычи подносить стали – вроде как и уважение появилось. А после узнал я, случайно совсем, что Ульянушка моя, оказывается, тех, кого я живыми до дому довез, навещала, о здоровье интересовалась, да еще говорила, что это я ее посылаю. И однажды – хотите верьте, хотите нет – прохожу я мимо колодца, и вдруг бабы хором сами со мною здороваются! Да с поклоном! Да уважительно так! Я чуть прям там и не сел.

Вот тут-то мне в голову и пришло: а ведь это меня Ульяна надоумила лекарским делом поинтересоваться. И ведь не помню я, чтоб вот так прямо подошла и сказала: «Поучись-ка у Бурея раненых обихаживать».

Не было такого! Как-то она это все незаметно… И потом, когда мне совсем худо было, утешить смогла и не дала мне от лекарского учения отвратиться – тоже незаметно. Ни нравоучений, ни ругани, как-то все будто само собой получалось.

Ну, а когда Михайлу ранили, уж и не удивительно, что Корней велел его ко мне в сани положить. И с того Михайлова ранения все и пошло: и крестным братом он меня сделал, и обозным старшиной Младшей стражи, ну и все прочее.