Ожерелье из разбитых сердец

Видимо, она лелеяла и пестовала ее все то время, что прошло с ухода от нее отца.

– Что ты так странно смотришь на меня, Феликс? – спросила она проникновенным голосом, который я когда-то так любил...

– Мой сосед сверху действительно умер, – сказал я. – Может быть, ты знаешь, как сейчас... живет Надя...

– Знаю. Она не живет...

– Как?! – выдохнул я.

– С ней случилось почти то, что написано в романе. – Мать смотрела на меня все так же спокойно, поигрывая кончиком пояска своего халатика.

– Что значит «почти»? Ты.

.. ты, что, за ней следила? Специально узнавала?

– Не следила. Но действительно специально узнала.

– Затем, что начала писать роман. Я и сама могла бы придумать конец, но хотелось узнать, чем все дело кончилось. Из интереса.

– Ну да. Я решила сходить к твоему соседу сверху, чтобы разузнать о Надежде.

– И, представь, попала на поминки.

– А ты, разумеется, был на работе. Хоронить стараются до полудня.

– Почему? – зачем-то спросил я.

Мать пожала худенькими плечами и сказала:

– На поминках я и узнала, что Алексея действительно убила Наденька.

Вернее, она убила сразу и его, и себя. Что-то подсыпала в еду или питье, когда он в очередной раз пришел к ней, как она это называла, с домогательствами.

– При чем же тут тюрьма?

– Мне показалось, что такой финал понравится читателям гораздо больше.

– Понравится? – с трудом выговорил я.

– Феликс! Не придирайся к словам! Читателям книги именно нравятся или не нравятся! – Мать встала с диванчика и добавила: – И хватит, пожалуй, на сегодня.

Мне надо на работу.

Я резко отбросил ее обратно на диванчик. Она ударилась локтем о стоящий рядом холодильник и, сморщившись, потерла его ладонью другой руки. Мне почему-то не было ее жалко. Мне хотелось сделать ей еще больнее, и я с трудом сдержался.

– Как... как... – голос мой вибрировал от негодования и непонятной боли, – ...как ты могла использовать мои записи...

Я замолчал, стараясь подобрать слова повыразительней, и мать закончила за меня, опять улыбаясь:

– .

..в своих гнусных целях? Так ты хотел сказать?

– Примерно... – выдавил я.

– А ты, значит, белый и пушистый?

– Сам знаю, какой я, но чего никогда не стал бы делать, так это наживаться на чужих трагедиях!

Мать захохотала так сатанински, что я уже готов был ее придушить и, возможно, что-нибудь подобное сделал бы, если бы она вдруг не замолчала, будто смех в ее организме автоматически отключился.

– Во-первых, я еще не очень-то и нажилась – это раз, – сказала она.