Озёрное чудо

Близенько отошли, и тут остроглазый Ванюшка — накануне-то прямо как в воду глядел — высмотрел, что по заречной хребтине божьими коровками ползут к реке две конные повозки.

— Папка едет!., папка едет! — распугав предзакатную глушь, оглашенно завопил парнишка и, прыгая, размахивая руками, еще и присказал на цыганский лад, подслушанное у балагуристого папки. — Тятька идэ, черта вида, мы его съидэ!..

И…откуда силенки взялись… так припустил к реке, что засверкали смазанные дегтем подошвы сыромятных ичижонок, вспузырились вольные сатиновые шкеры и вздыбилась линялая, заплатная шубейка.

Следом ударилась и Вера, но тут же и запалилась, захныкала.

С вершины повозки спускались неторопко, звонко натянутыми вожжами мужики сдерживали коней, чтоб не понесло, но ближе к изножью хребта приспустили вожжи, и хлестко под горку срысил пегий жеребец, запряженный в начальственную рессорную бричку, где, вольно расшиперившись, восседал материн сродник Гоша Хуцан, — сомустился по хмельному азарту пострелять на Уде токующих косачей да пошукать в тайге глухарей.

Следом за Гошиной бричкой пригромыхала и отцова телега, — поспешала краснобаевская Гнедуха, стосковалась в деревне по вольному таежному выпасу.

Ванюшка, ненасытно глядя во все глаза на отца и дядю Гошу, как бы слышал их разговоры… Разминая отекшие ноги, чтобы мураши в землю ушли, мужики затоптались у реки, грозно вздувшейся, затопившей берега. Отец, сдвинув на индевелые брови полувоенную черную фурагу, озадаченно поскреб сивый затылок. В одичалом и голодном, как зверь, ревучем потоке даже не угадывался брод, рассекавший реку наискось по каменистому перекату, где в сухие лета и воды-то было кочету по колено.

Сели мужики на сухую и белесую, лоняшнюю траву и, достав кисеты с махрой, свернули толстые самокрутки, задымили в постное, бесцветное небо, очарованно провожая взглядом стремительную речную течь. Крутя в воронках, пронесло торчащий вверх корнями и сучьями сухой сосновый выворотень.

— М-м-да, Петруха… — Гоша Хуцан зло сплюнул в сторону реки и замысловато матюгнулся, — едрит твою налево, сказала королева, кого я захотела… Счас, паря, в речку соваться — рыб кормить.

Да… И чо я поперся, дурак, с тобой?! Талдычили же мужики, что Уда шалит…

— Дак знать бы где упать, соломки б подстелил.

— И то верно, — охотно согласился отец и присказал обычное. — Чтой-то стали ноги зябнуть, не пора ли, брат, дерябнуть.

— Давай, Петро, сушняк пошукай на костер, а я таган смастерю под котелок.