Озёрное чудо

Когда посиневший, ознобленно клацающий зубами, притрусил к дороге, накинулся на него Гоша Хуцан:

— О, мама-дура! Куда полез?! Кого… смешить, она и так смешная. Вот уж верно, ума нет — беда неловка…

— Ладно тебе, Хуцан, закрой поддувало — жар высвистит, — огрызнулся отец. — Распазил хайло… Чем лаяться, достань бутылку да налей. Видишь, поди, зуб на зуб не попадат.

— О, это мы, паря, махом…

Выпив, мужики выпрягли коней и, стреножив треногами из ссученного конского волоса, пустили на скудный апрельский выпас.

Запалив жаркий костер, варили мясное хлебово, не забывая прикладываться к бутылке. Когда семейство брело к дому, уже долетала хмельная мужичья песнь. Отец, фронтовик, завел боевую, а Гоша Хуцан, хоть и в тылу с бабами воевал, но тоже подтягивал:

— Вот и прошло Вербное воскресенье, — неведомо кому промолвила мать, когда подошли к дому. — Завтра Страсти Господни…

Утром мать снова явилась к реке, прихватив и ребятишек, которые едва волочили ноги, — со вчерашнего полудня и маковой росинки во рту не ночевало.

На соленую рыбу и глядеть не хотят… Отец мотался вдоль берега, высматривая, где помельче, потом сидел у лениво шаящего костерка и глядел мутными, тяжелыми, похмельными глазами в обезумевшую реку, которая неведомо когда и образумится, войдет в берега. Гоша Хуцан, как в ненажорные мужичьи глотки утекло все пойло, подремал у огня, да похмелившись заначкой, еще до солнца укатил в деревню, плюнув на косачей и глухарей.

— Ты уж, отец, больше в речку-то не лезь! — крикнула мать, но отец лишь досадливо отмахнулся.

Бог уж весть, сколь мать торчала на берегу с ребятами и, надсаживая глотку, пытала отца про молодуху, Татьяну, Илью, как тот — легок на помине, долго жить будет, — словно бурятский батыр Гэсэр, слетел с небес на крылатом снежном жеребце. «Есть Бог на земле…» — вздохнула мать, чуя сердцем: Илья выручит из лиха, чего-нибудь придумает, — парень ловкий. Видимо, Гоша Хуцан, спасибочки ему, добравшись до Сосново-Озёрска на своей хлесткой бричке, обсказал Илье горюшко, какое вышло на кордоне, и тот, легкий на подъем, тут же оседлал Сивку и где рысью, где наметом полетел в тайгу.

Илья — рано заматеревший, по-степному скуластый, буролицый, с приплюснутыми губами и курдеватым чубом — ловко соскользнул с коня, привязал Сивку к телеге, потом, увидев на другом берегу родное семейство, весело помахал рукой.