Предыдущие два раза по иному сигарета выпадала — рук не чувствовала.
Да и вообще мало что чувствовала кроме липкой паутины страха путающей мысли, травящей кровь и душу.
Тихий шепот интуиции в крови и я повернула голову в сторону шлагбаума, метрах в пятидесяти от входа в больницу и поняла все за секунду до того, как шлагбаум пошел в верх, а Аслан сел в черный внедорожник отходя от будки с охранником.
Тварь.
Не сейчас.
Только не сейчас, блядь.
Автомобиль остановился недалеко от заезда на подъем приемного покоя.
Асаев вышел из салона. Рукава белой рубашки закатаны до локтей, он без куртки. Шел расслабленно ко мне, лицо непроницаемо. У меня судорогой свело пальцы, внутренние органы, нутро. Я затянулась не сразу, не попав сначала сигаретой в онемевшие губы. Перевела взгляд на землю и медленно выдохнула. Он остановился в полуметре расстояния. Его пальцы в карман брюк. Сигарета, зажигалка. Затяжка.
Секунды тянулись, били по нервам. По их остаткам. Я прикрыла глаза, затягиваясь в последний раз, прежде чем отбросить сигарету.
В виске и переносице разлилась пульсирующая боль. Давление ебнуло. Давно такого не было. Я сплюнула в сторону, сдерживая руку от того, чтобы не помассировать переносицу, через которую в лоб уже загоняли раскаленный гвоздь. Приоткрыла глаза, глядя все так же на землю у ног и тихо, едва слышно произнесла:
— Я понимаю, кто ты. — Вдохнула и выдохнула, пытаясь вернуть мыслям порядок, потому что это сейчас важно. — Я примерно представляю твой уровень и знаю, какими качествами надо обладать, чтобы быть на этом уровне.
И какими качествами подобные люди не обладают. И все же я попрошу. — Пальцы неверны, но не дрожали, когда я вытягивала новую сигарету из пачки, лежащей в кармане куртки. Никотин не успокоил. Боль отчетливее. Я выдохнула дым и подняла взгляд, глядя в его темные глаза. — Я понимаю… да, я понимаю, что ты не услышишь, вы не слышите…
Улыбка искривила мои губы, смазала затяжку. Он тоже улыбнулся. Спокойно. Расставляя все по местам и помогая мне понять, что… бесполезно.
Это странно, когда ты успокаиваешься от того, что все стало окончательно хуево. Наверное, это и есть переход отчаяния в смирение. Смирение. Слово такое… смешное, что ли. И какое-то… склизкое.
— Но все же попрошу. — Прикусила губу, чтобы скрыть ее секундную дрожь и снова посмотрела в его глаза, выдыхая дым. — Попрошу только одно — пожалуйста, не сейчас. Я буду для тебя кем угодно, сделаю что угодно, когда угодно в обмен на это.
