Где-то в другом эпизоде времени, там тоже были его машины, тоже мрази на земле, ночь. Может быть снегопад. Потому что… поволока.
— Не трогай их. — Не поняла, как это сказала, молниеносно вцепляясь в его предплечье и понимая все еще до того, как он посмотрел на меня.
— Таких блядей надо гасить, — только по его губам, неслышно, в холод ночи. В глазах сгущается мрак. Он готовится. Так надо, так принято, и он давно к этому привык.
Не в этот раз, Асаев.
Не в этот.
И никогда больше.
Потому что я все поняла.
«Где у тебя начинается агрессия, у меня начинается сила».
Нож в диван и мрак в глазах рассеян, потому что… никто бы не посмел. Он же тогда действительно мог все. И, самое страшное — он был готов на это. Он всегда готов на это. Неограниченность это не синоним безнаказанности, это синоним отсутствия предела.
«Ты не так поняла. Потом дойдет»."
"Я с ножом у его ног. Он подал его для этого. Уже знал, что в срыв уходит. И подал нож. Потому что находился почти в срыве и исходов там было только два. И он не ошибся.
Прикрытые глаза, чтобы не показать облегчения. Облегчения, что он снова в себе.
«Я не буду тебя останавливать. Никогда».
Потому что так это отрезвляло его. Не перекрывало, не гасило. Только дотягивалось и напоминало о том, что не все решается кардинально.
Поэтому он был так настойчив дожимая меня. Прижимая к себе. Его тумблер. Его запрет. Ограничение. Приведение в себя. Напоминание о последствиях. Напоминание о том, что чтобы руководить цирком уродов, не нужно быть самым главным уродом.
Хотя бы внутренне. Хотя бы для себя. Это все было тогда, в том моем безумном действии, после того, как он подал мне нож. До него дотянуться в пламени безумия можно было лишь безумием.
И мир вокруг снова становился ясным и понятным.
Ясным, потому что когда есть разум, то нельзя опускаться до низшего уровня и поступать согласно их законам и традициям, ибо это низменно и унижающе, срывающе до… низкого уровня.
Понятным, потому что некоторые поступки, сделанные порывом от всей души со знамением справедливости имеют отдачу такую, что себя сгнобишь, ибо с силой и страстью давить помои, это марать себя настолько, что не отмыть уже никогда.
Вот поэтому.
Кровь в снегу, а наши руки чисты. Поэтому его запрет, когда я сначала испугалась, а потом вошла во вкус и почти одурела от наслаждения и едва не переступила грань, он остановил своих людей. Он не дал мне замараться и никогда не даст. Его плата за то, что я могу до него дотянуться, когда никто не посмеет.
