Я притягиваю их, как дурной магнит. Чувствую их по запаху, по ритму сердца, по взгляду, по энергетике. Чувствую, вижу насквозь, но не могу остановиться. Я больная. Иначе чем объяснить тот факт, что сердце в груди дрожит и мечется, когда гляжу на хмурую физиономию?
Увязла в нем так, что не отмыться, не убежать. И рада бы избавиться, вырваться на волю, но не могу, что-то приросло к нему. Намертво. Влюбилась, идиотка. Несмотря ни на что. Наплевав на здравый смысл, на его поступки, на то, что Мерз — это не просто кличка, а состояние души.
Влюбилась. За это ненавижу его больше, чем за все остальное.
— Как…
— Как ты здесь оказался? — поинтересовалась с ядовитым участием. — Пришел ночью пьяный, как-то открыл дверь, залез ко мне в постель, трахнул почти силой, а потом остался на ночь, чем очень удивил. Не в твоих же правилах на чужих койках спать, верно?
Он вспоминал, хмурился еще больше, не отводя от меня убийственно холодного взгляда.
— Тебе нельзя пить, Меранов. Ты начинаешь глупости делать… и говорить.
Он помрачнел еще больше. Потому что прекрасно помнил, что бормотал в пьяном угаре, распластывая меня в постели.
К тебе хочу… с ума схожу, если не вижу тебя.
Мерз шумно выдохнул, устало потер лицо и поднялся на ноги. Тонкое общаговское одеяло сползло на пол, явив миру тело, одного взгляда на которое хватило, чтобы низ живота налился огнем и гулко запульсировал. Надо бы отвернуться, но я продолжала смотреть. Не скрываясь, не краснея, вспоминая о том, что было ночью.
Хорош, сукин сын. Идеал, из-за которого девушки голову теряют. Я так точно потеряла. Совершенно бессмысленно и бесперспективно. Надо как-то избавляться от наваждения, а я продолжаю смотреть, усугубляя ситуацию, причиняя себе боль как истинная мазохистка.
Захар одевался, не глядя на меня. Без спешки, спокойно, будто ему было похер на все произошедшее. Только желваки на скулах выдавали, что ни черта он не спокоен.
— Ты же понимаешь, что я был просто пьян? — наконец, обернулся.
Затягивая ремень на джинсах, смотрел на меня сверху вниз как-то снисходительно, с досадой на самого себя, — все, что я там наговорил — это полнейший бред… это не значит ни-че-го.
Я знала. Но услышать это от него было неприятно. Настолько, что поперек горла встал горький ком.
— Я просто хотел отыграться.
— Так хотел, что остался на ночь? — не смогла удержать жалкую иронию.
Дура.
Он склонился ко мне, нависая, как черная мрачная скала.
