Пария

– Ты знаешь, что на днях вступает в должность новый директор? – не дождавшись от меня реакции, Торус продолжил. – И первым же указом он отменит запрет на свободное посещение школы. Далее разорвет контракт с охранной компанией и наберет охрану из королевской гвардии. А потом? Начнет отменять трехсотлетние правила?

– У меня есть покровитель, – выдавила из себя нехотя.

– Его высочество принц Эдвард? – фыркнул уничтожительное Торус и ехидно поинтересовался: – И что, станешь его фавориткой?

– Вы мне тоже не поход в храм предлагаете.

Хорн болезненно застонал, закрыл глаза и опустил голову на столешницу, уткнувшись лбом в лакированное дерево. Я задумчиво смотрела на светлую макушку и не понимала, что чувствую в этот момент. Злость, раздражение, разочарование? Или странное желание протянуть руку и зарыться пальцами в шелковистую копну?

Сколько мы так молчали? Не знаю. Долго. Краем глаза я замечала любопытные взгляды студентов, сидящих за соседними столами. Сплетникам будет чем поживиться. Две девушки за два прохода уже начали перешептываться, гаденько ухмыляясь.

Меня давно перестали волновать пересуды, я не боялась Оттаны и ее верных подружек. А Эдвард однажды сказал, что он и так ни с кем не общается, кроме меня, и соответственно, сплетен не слушает.

– Я не могу, – вдруг сдавленно прошептал Хорн, поднимая голову. Так, словно мы прервали разговор мгновенье назад, – даже, если бы и хотел, не могу. Отец, мать, сестра, мой род, будущая работа, статус. Столько преград. Я думаю о тебе постоянно. С первой секунды, когда мы столкнулись взглядами в столовой.

Только тогда я не предполагал, сколько сил и времени потребуется на то, чтобы тебя уломать. Надеялся, управлюсь за неделю, – Хорн небрежно взмахнул рукой, – сначала мне было интересно. Экзотическая внешность, прошлое, покрытое мраком, непохожесть на других, магия, опять же… А потом я втянулся. Дальше – больше. За три года ты вытрясла из меня душу, превратилась в наваждение, одержимость. Это уже не болезнь, это гораздо хуже.

– Вы любите меня? – фраза вылетела изо рта прежде, чем я успела хорошенько подумать.

Хорн удивленно изогнул бровь.

– Я не верю в любовь, – его голос стал как прежде, насмешливым и ироничным, – любовь придумали менестрели, чтобы было о чем петь и потешать народ. Среди высшей знати любви нет и быть не может.

«Естественно, – подумала я, соглашаясь, – она там не выживает».

– Наверное, я смог бы предложить тебе поход в храм, – вдруг произнес Хорн задумчиво, – был бы у тебя подходящий род.