– С ним мать стала лучше, она не бросила принимать наркотики, но хотя бы стала похожа на человека, а не на игрушку, в которой садятся батарейки. И она по-прежнему занималась проституцией, но он, похоже, не возражал. Впервые в жизни у меня был ужин. Каждый вечер, когда на трейлерах начинали вспыхивать светильники с датчиками – в нашем районе не было уличного освещения, – я бежала домой. Радовалась идиотской еде – обычным макаронам с сыром и хот-догам или рису с соусом. Знаю, глупо, но в то время мать впервые в жизни заботилась о том, чтобы я не осталась голодной.
Я уже была в том возрасте, когда могла сама сделать себе хлопья, так что мне казалось, что это круто. Длилось все это где-то год.
– Что произошло?
– Я все испортила.
– Как?
Сделав глубокий вдох, я смотрю на Мэддока.
– Своим половым созреванием.
Его лицо на секунду застывает, и в его глазах мелькает гнев.
– Рэйвен.
– Он стал все больше обращать внимание на меня и «пренебрегать ею», как она говорила. Мать избила меня, приказала не показываться ему на глаза, если я не могу держать язык за зубами.
– Я помню, как сильно она тогда разозлилась. – Что было довольно сложно, учитывая, что моей «комнатой» было небольшое пространство между столом и диваном, который, в свою очередь, служил мне кроватью.
На несколько минут между нами повисает тишина, а когда Мэддок снова начинает говорить, его голос становится хриплым шепотом.
– Я люблю сыр на попкорне.
Я поднимаю на него глаза, улыбаюсь ему, и он чуть заметно улыбается мне в ответ.
– Нам, наверное, пора слезать с поезда, если мы хотим уехать обратно до темноты.
Мэддок встает, не спуская с меня глаз, и протягивает мне руку.
Посмотрев на нее, я берусь за нее и позволяю ему перетянуть себя на другую сторону.
Я хочу схватиться за поручень, но Мэддок поворачивается, вталкивая меня в безопасный угол вагона, его огромное тело защищает меня от ветра и всего остального. Его зеленые глаза впиваются в мои, от него исходят волны силы, готовые вот-вот поглотить меня.
Но у меня хорошая броня, мой разум и тело в совершенстве овладели искусством обороны, а инстинкт самосохранения никого ко мне не подпускает.
Спасение может быть той еще мразью, оно отнимает у нас право выбора еще до того, как мы решим, что правильно, а что разумно.
Я кладу ладони ему на грудь, чтобы оттолкнуть его немного, и Мэддок опускает глаза на мое прикосновение.
– Я хочу, чтобы ты рассказала мне, если кто-то попытается обидеть тебя.
– Я не смогу.
