Партиец (СИ)

В университете меня также продолжали сторониться и показательно «презирать», но с каждым днем все меньше. Были у людей и иные дела и заботы, чтобы только обо мне думать. Скоро и вовсе это сойдет на «нет», если нового повода не дам. Отдельно поговорил с Борькой. Друг оказался более стойким перед чужим мнением, чем Люда, и ни в чем меня обвинять не стал. Только попросил все рассказать, за что ему огромное спасибо. А вот к Михаилу Ефимовичу мне пришлось идти самому.

— Ну как тебе слава? — такими ехидными словами встретил меня Кольцов.

— Ругать будете? — мрачно спросил я его.

— За что? Я не первый день наблюдаю за витиеватыми политическими зигзагами. Забыл, что я обычно пишу?

Ну да, политические фельетоны. Чтобы их создать, нужно быть «в теме».

— И что скажете? Или посоветуете?

— Скажу — крепись. А посоветовать тут мало что можно. Только то, что теперь тебе нужно тщательнее следить за языком, да сначала думать, что именно и для чего ты хочешь передать товарищу Сталину.

— Это я уже понял, — вздохнул я.

— Ну-ну, не кисни, — по отечески похлопал он меня по плечу. — Ничего страшного не произошло. Лучше скажи — пойдешь со мной на те заводы?

— А вы все еще собираетесь туда идти?

— Конечно! — уверенно кивнул Михаил Ефимович. — Я еще и новую статью собираюсь сделать потом, или лучше — фельетон. Что в итоге вышло после твоей активности. Достигли мы главного — изменения труда рабочих к лучшему — или нет. Или просто шум создали, а весь пук в воду ушел.

Я хохотнул от его выражения.

— Спасибо, Михаил Ефимович. За вашу позицию.

— Все хорошо будет, Сергей. Мы еще таких дел можем достичь! Мало никому не покажется.

Я от его слов содрогнулся. «Ага, достичь, тут бы не наворотить чего», пронеслась моя мысль.

Но вслух ее озвучивать не стал. Еще раз поблагодарил Михаила Ефимовича, уточнил, когда пойдем на заводы, да покинул известного журналиста.

До самого конца месяца меня никто не трогал. Только Георгий Юрьевич снова вызвал к себе, как «переварил» вываленные на него в прошлый раз новости, да уже более тщательно опросил меня про Сталина и Бухарина.

После чего провел личную беседу с комсоргами факультетов в отношении меня. Понял я это по изменившемуся поведению в мою сторону. Презрение сменилось опаской и сочувствием. Хотя та же Васюрина не постеснялась лично подойти и извиниться за поспешные выводы. И даже намекнула, что не прочь и сама познакомиться с товарищем Сталиным, если он выразит такое желание.