Первая леди для Президента

Я тогда не успел…меня командировали нарочно. Я бы и тогда не позволил, чтоб тебя вот так…Знал, что не умер. Искал долго. Ты хорошо спрятал все концы.

– Но не так уж и хорошо, если ты нашел.

Смеется и хлопает меня по плечу.

– Помнишь, что говорил Филатов когда-то, когда мы шли в разведку. Он говорил, что погубить операцию может только две вещи – трусость и женщина. Но если трусу можно выстрелить в спину, и он все равно пойдет дальше…то с женщиной трудно соперничать. Твоя женщина привела меня сюда.

Отвернулся и отошел к столу.

Мысль о Марине больно резанула по венам, так больно, что стало тяжело дышать.

– Прежде чем начнем, я хочу ее увидеть.

– Палевно…особенно если учесть, что она тебе никто.

– Я не спросил у тебя твоего мнения, я сказал, чего хочу. Ты устроишь нам встречу…и найди священника.

– Хочешь исповедаться?

Посмотрел на него исподлобья.

– Возможно. Кто знает, выживу ли я. Покаюсь в грехах. И еще…мне нужна информация про некоего Захарчика. Он был корешем Николая и остался на воле…мне нужно, чтобы он слил мне информацию, и как можно быстрее.

Дай бумагу.

Рогозин протянул мне лист и ручку, и я быстро набросал ему те сведения, которые должен был получить для Деда.

– Если не узнаешь для меня, то вместо побега повезешь на кладбище. У моего протеже, чье имя я себе взял, есть должок перед Дедом.

– Инфа завтра будет у тебя… женщина и священник – через неделю.

Протянул мне руку, и я крепко ее пожал. В крови вскипел адреналин и зашкалил с такой силой, что потемнело перед глазами.

– Эй, соседка! Тебя на свиданку зовут, через меня передали маляву.

На, читай.

Ткнула мне в руки записку, и я от неожиданности выронила сырое яйцо на пол. Желток растекся, и Валя, всплеснув руками, принялась его вымакивать тряпкой, пока Лариса Николаевна хлопотала над завтраком.

Он говорил это в один из наших лучших дней вместе, когда мы были на яхте, и в моей комнате ежедневно стояли вазы с цветами.

Я всегда знала одно – если Айсберг сказал, значит так оно и будет.

Все эти дни после нашей встречи я перебирала в памяти все, что он говорил, то, как прикасался ко мне.

Как будто вышла из непроглядной тьмы на свет, как будто вынырнула из черного тоннеля тоски в ярко освещенный ароматный уголок природы. И я настолько привыкла находиться во мраке, находиться в кромешной темноте, что от этого фантастического снопа яркости сводит судорогой все тело и болят склеры. Мне хочется одновременно и закрыться от этого света, и вынырнуть к нему ближе, отогреться в его лучах.