– Ну, чего рты разинули? – закуривая, спокойно поинтересовалась Коваль. – Соскучились?
– Наковальня, ты что, смерти моей хочешь? – хватаясь за сердце, простонал Розан. – Я думал, это Хохол развлекается, а ты сама!
– Что, отвыкли? Привыкайте – я в полном порядке, так что сама теперь буду ездить.
– Ага, помечтай! – отозвался Хохол. – Даже не надейся, малахольная, чуть меня не угробила на своем танке!
Марина захохотала, довольная собой, и пошла в дом, стараясь не очень наступать на правую ногу, сильно болевшую после непривычной нагрузки.
Явившийся следом в кабинет Хохол дождался, пока она закончит телефонный разговор с Дроздом, а потом сел на корточки и заглянул в глаза:
– Я прошу тебя – никогда больше не езди так, как сегодня, пожалей меня, если себя не жалко, Малыша пожалей – он не вынесет, если с тобой что-то случится! Пообещай мне, прошу тебя!
Коваль посмотрела в его озабоченное лицо и устыдилась собственной выходки – в самом деле, как она не подумала о них? Что за ребячество?
– Прости меня… – попросила она, прижимаясь лбом к его лбу.
– Я идиотка, больше не буду. Не сердись.
Коваль обняла его за шею и спустилась на пол, сев между его колен и заглядывая в глаза:
– Жень, ну, не надо, а? Я же пообещала, не злись, пожалуйста! – Марина стала целовать его, но он уворачивался. – Ты что?
– Я не знаю, как тебя можно заставить думать не только о себе, но и о других! Хоть иногда! Ты понимаешь, что я переживаю?
– Прости меня, дорогой.
– Коваль медленно развязала халат и сбросила его на пол, оставшись в тонких зеленых стрингах. – Давай я заглажу свою вину…
– Идем ко мне, – приказал он, накидывая на нее халат. В своей комнате Хохол чувствовал себя более уютно, зная, что уж сюда-то точно никто не войдет и не увидит того, что он делает с Мариной.
…– Тебе хорошо, киска моя?
– Можно, я посплю у тебя сегодня?
– О чем ты спрашиваешь! – обрадовался он, обнимая Марину и прижимая к себе.
– Конечно, моя киска, конечно, любимая.
Она давно не спала так расслабленно и спокойно, как этой ночью, прижавшись к горячему телу Хохла. Он обнимал ее всю ночь, словно боялся, что исчезнет, испарится. Сквозь сон она слышала его бормотание:"
"– За что мне такое счастье, господи? Я все отдам, чтобы ей было хорошо, я люблю ее, господи.
