Первый, случайный, единственный

Главным образом из-за этих драгоценных цифровых кассет напряжение между Георгием и Валерой достигло в последнее время критической точки.

– Ты, Турчин, не «Амаркорд» сюда приехал снимать, – злился Речников. – И сильно-то Феллини из себя не строй.

– Феллини режиссер был, а я оператор, – напоминал Георгий.

Наверное, в этом уточнении Валера слышал какой-то упрек в свой адрес, потому что злился еще больше.

– То, что словами не назовешь, мы и в другом месте заснимем, – бросил он.

 – А то, что и назовешь, и продашь, между прочим, только здесь. Знаешь, сколько немцы ребятам из «ВоенТВ» за ту пленку заплатили, на которой трупы трактором в траншею стаскивают?

– Мы же вроде на англичан работаем. – Георгий уже еле сдерживался.

– Немцы, англичане – какая, хрен, разница? Сенсация, она и в Африке сенсация, и денежек стоит хороших.

Валера смотрел набычившись, и видно было, что его уже заклинило и он решил переломить упорство своего оператора во что бы то ни стало.

– Трупами экран завалить – большого ума не надо, – пожал плечами Георгий, подумав: «А сердца так и вовсе никакого не надо».

– А мне, знаешь ли, и не до большого ума! – хмыкнул Речников. – Тебе-то что, ты себе жилье в Москве обеспечил, деньги тоже. Вернешься – опять по маклерским делам будешь шуровать. А мне что делать, жениться и к теще в примаки идти?

Георгий понимал, что спорить с Валерой бесполезно. И не только потому, что вообще бесполезно убеждать взрослого человека в том, в чем его не убедила жизнь, но и потому, что Речников – человек совершенно закрытый.

Внешне это никак не проявлялось, наоборот, Валера был общителен, разговорчив, не дурак выпить и приударить за женщинами. Но, проводя с ним рядом сутки напролет, Георгий просто физически чувствовал: Валера носит бронежилет словно не на себе, а у себя внутри. И все то, что для него самого образует неизвестную и неназываемую, но главную составляющую жизни, через эту внутреннюю Валерину броню просто не пробивается.

Сначала Георгия это удивляло. Он не понимал, как такое может быть, чтобы даже чиновницы из жилуправлений, с которыми ему постоянно приходилось общаться по маклерским делам, были более открыты жизни или хотя бы просто более любопытны, чем режиссер Речников. Потом он с этим свыкся, и в какой-то момент ему это стало даже безразлично.