Первый, случайный, единственный

«Обыкновенное хамло, – подумала Полина. – Ну и наплевать, мне с ним детей не крестить. – И тут же решила: – Зайдет он у меня на кухню без расписания, как же! Поел – и будь здоров, небось с голоду не помрешь. А чай, если хочет, в промежутках может и в комнате греть, я сама ему чайник электрический принесу!»

Но говорить всего этого она Георгию не стала: мало ли, вдруг передумает. Следовало закрепиться на завоеванных позициях, а уж потом качать права и строить планы.

А планы на будущую кухонную жизнь у Полины, как ни странно, складывались обширные.

Эти планы родились новогодней ночью здесь же, на кухне, когда она пила в одиночестве абрикосовый самогон и не понимала, откуда взялось ощущение беспричинного счастья.

Впервые за последний месяц Полина подумала о мозаике, и, что особенно удивительно, подумала без боли в сердце. Просто поняла: ей хочется вернуться к этому занятию, и хочется так сильно, что знакомый зуд появляется в кончиках пальцев.

«Продаются же они и в Москве где-нибудь, кусачки-молоточки, – думала Полина. – Не только же во Флоренции».

Нетрудно было, правда, догадаться, что хорошие инструменты стоят хороших денег. Но и эта проблема неожиданно решилась, и тоже в новогоднюю ночь.

– Ты себе сама купи в подарок что хочешь, – сказал папа, вручая явившейся наконец домой непутевой дочке конверт из золотой фольги.

Что ей надо, Полина часто и сама не понимала, но на этот раз, благодарно и виновато чмокнув папу, она подумала только об одном: «Значит, не просто так я опять про мозаику вспомнила!»

Она точно знала: когда жизнь вот так вот, незаметно, но определенно, помогает ей в том, о чем она только-только успела подумать, можно не сомневаться – подумала она правильно.

«Много места ведь не надо, можно совсем маленькие фрагменты сначала сделать, – размышляла она, глядя в спину выходящему из кухни Георгию. – А потом их в одну мозаику сложить».

Где она собирается складывать эту мозаику, что это вообще за мозаика будет – этого она не знала. Но знала зато, что каждый день ее жизни наконец приобретает тот единственный смысл, который только и казался ей человеческой жизни достойным.