Первый, случайный, единственный

Отец погиб, когда Георгию было четыре года: вышел в море на сейнере, случился шторм… Георгий его почти не помнил, только знал от матери, что отец не боялся ничего и с ним можно было ничего не бояться.

– Весь ты в него пошел, Егорушка, – вздыхала мама. – И ростом, и характером… Все тебе тесно, все тебя тянет куда-то, и страха у тебя ни к чему нету.

У нее, наоборот, страх был главным жизненным чувством. То есть почти главным – сразу после любви к нему. Даже не страх, а вот именно осторожная опаска, которой Георгий никогда не понимал и из-за которой его жизнь шла совсем отдельно от ее жизни.

Но какая разница, как шла его жизнь! У него не было никого, кроме матери, он любил ее и все в ней любил – и эту ее опаску, и готовность довольствоваться малым, и то, что только она звала его Егорушкой, так просто переиначивая его чересчур торжественное имя, которое каждый переиначивал по-своему…

Он знал, что смысл ее жизни заключается только в нем, – и, получается, он сам повернул свою жизнь так, чтобы ее жизнь потеряла смысл.

«Все-таки не сразу она забеспокоится, – тоскливо размышлял он, сидя в очередной своей тюрьме, на этот раз в обычном погребе деревенского дома. – Я же ей позвонил как раз перед Ведено…»

Георгий звонил матери редко. И потому, что звонить из Чечни было почти невозможно, только когда выручали западные корреспонденты, у которых имелась спутниковая связь, и потому, что он вообще не сказал ей, куда едет. Соврал, что за границу, по делам, поэтому и передает ей в Таганрог с оказией все свои деньги, чтобы не оставлять в пустой квартире, и не надо, мам, беспокоиться, за границу теперь легко ездить, не то что раньше, ничего особенного в этом нету, только звонить оттуда дорого, не смогу часто… Конечно, она все равно наверняка беспокоилась, но и она ведь привыкла к его отдельности от нее, к его непонятной ей жизни.

«Может, она и не узнает ничего, – думал он, невидящим взглядом обводя мешки с картошкой, какие-то ящики, которыми был заставлен этот просторный, по-хозяйски обустроенный погреб.

Но эти мысли уж точно были такими, какие бывают у страуса, когда он засовывает голову в песок. Георгий прекрасно понимал, что мама ни за что не подумает, будто он просто забыл ее… А что она подумает – об этом сам он думать боялся.

От этих мыслей дух его пришел в такой упадок, что и силы уходили быстро, как вода в крупный песок.