Первый, случайный, единственный

К тому же его почти не кормили, предоставляя питаться сырой картошкой, и начались осенние заморозки, и рана то и дело открывалась, а кашель теперь совпадал с дыханием…

К середине октября, к своему двадцать пятому дню рождения, Георгий точно знал, что доживет в лучшем случае до зимы. Только не очень понимал, зачем ему этот бессмысленный «лучший случай».

– Ты зачем его сюда привел?

– А что с ним было делать? Магомед сказал, у нас зачистка будет, нельзя русского держать. А к вам не доберутся, сам знаешь.

– А ты не знаешь, что с ними делают? Пули жалко?

– Могли труп найти, яма свежая.

Смотри, он здоровый какой, подлечишь, продашь. Он на камеру снимал, пленок целый мешок. Магомед сказал, можешь себе взять.

– Зачем мне его пленки, у меня тут что, кино? Отдай обратно Магомеду. Здоровый! Он подохнет через три дня, не видишь, да? И кто за такого заплатит, вы с Магомедом его от жадности держали, а мне теперь…

Дальше разговор пошел на чеченском, и Георгий перестал его понимать. Впрочем, нетрудно было догадаться, о чем спорят двое рослых мужчин, которых он видел только как смутные подрагивающие пятна.

Торгуются, кто его застрелит, и кто будет возиться с закапыванием трупа, и где закопать труп, чтобы в случае неожиданной зачистки не было претензий к местной администрации.

Ему все это было совершенно безразлично. Он не вслушивался в разговор, мечтая только о том, чтобы снова потерять сознание, как все время терял его по дороге в это дальнее горное село, и больше не приходить в сознание никогда.

– Сильно кашляет. А если туберкулезом больной? – услышал Георгий; собеседники опять почему-то перешли на русский, да все здесь вообще хорошо говорили по-русски, почти без акцента. – Как его вместе с тем держать? Заразит того, ты будешь отвечать, да? За того мне Руслан голову отрежет.

– Ну, как хочешь! Магомед сказал – я тебе его привел. Что хочешь, то с ним и делай, хоть живого закопай.

«Вот и договорились», – вяло подумал Георгий, наконец проваливаясь в пустоту.

Сначала он увидел белый потолок – такой чистый, будто его побелили только что и ни одна пылинка не успела сесть на эту яркую, до голубизны, побелку.

«Я умер? – медленно, удивленно подумал Георгий. – И где я?»

Сознание возвращалось к нему как-то натужно, словно бы со скрипом, и так же натужно он начинал соображать, что загробная жизнь не может быть так реальна, как этот потолок со следами свежей побелки.

Он попытался привстать, чтобы оглядеться, но привстать не смог и лишь повернул голову.