Первый, случайный, единственный

– Ничего не оригинальная, а очень даже реальная, – фыркнула Полина. – Что они потом будут делать, девчонки эти? Мужчинам в рот смотреть и ждать, пока те на них обратят снисходительный взор? Ладно, это неинтересно, – поморщилась она. – Ты сегодня что собираешься делать?

– Да ничего, – пожал плечами Георгий. – Почитаю, наверное, здесь книжек по кино много. Ты же уходишь?

– Так ведь я обещала…

– Ну вот, буду сидеть и ждать, пока ты вернешься и обратишь на меня снисходительный взор, – сказал он. – Я же не девчонка, мне можно.

– Ты хоть плов доешь, – вздохнула Полина. – По-моему, ты за завтраком все-таки не наелся… Очень уж ты огромный!

– Я выйду, куплю что-нибудь, – сказал Георгий. – И, кстати, микроволновку тоже куплю. Я в ней раньше все готовил, это легко.

– Документов ведь нету у тебя, а вдруг тебя менты заберут? – напомнила она. – Сиди уж лучше дома.

– Я им не дамся, – улыбнулся он. – Может, пока что камешков еще наколотить?

– Давай, – засмеялась Полина. – Надо же, как мне повезло – дармовая сила, да еще какая! Надо молоток настоящий купить, здоровенный такой, ты тогда вообще мозаичистом заделаешься.

– Приходи скорее, – сказал Георгий. – Будут тебе камешки.

«Почему он так сказал? – думала Полина, выходя из метро у Покровских Ворот, рядом с Евиной больницей. – Снисходительный взор… И правда, что ли, ему надо, чтобы я поскорее пришла?»

При этом она с удивлением и с каким-то даже недоверием к себе чувствовала, что самой ей только этого и надо.

Поскорее вернуться домой, увидеть, как он сидит на табуретке в кухне, такой неправдоподобно большой, и отбивает молотком мраморные камешки. Или не отбивает, и не сидит, и вообще все равно, что он делает – только бы был опять такой почти веселый, как сегодня с утра, и не было бы этого темного дыма у него в глазах, как ночью…

Теперь, когда самой ей уже не надо было казаться веселой, ехидной, деловитой, смешной, когда никакой не надо было казаться, чтобы его растормошить, – Полина чувствовала, что сердце у нее снова схватывается такой же сильной болью, какой оно схватилось от его ночного рассказа.

Она только об этом и думала все время – о страшной тяжести, которая лежит у него на сердце и никуда не уходит, просто не может уйти, и как он выдерживает это, и сколько сможет выдерживать?..

Но сквозь эти мысли время от времени пробивались, брезжили другие – не мысли даже, а что-то смутное, неясное и тревожное.