Первый, случайный, единственный

До сих пор Саша снился ему почти каждую ночь, и эти сны были так мучительны, что не могли даже считаться снами в том привычном смысле, в котором сон воспринимается как отдых. От этих снов Георгий просыпался среди ночи, весь в поту, с раскалывающейся головой и лихорадочной дрожью в теле, и снова погружался во мрак, но уже не сна, а бессонного, никчемного бодрствования. Надо было, конечно, пить снотворное, которое специально для таких случаев оставил ему Полинин брат, но он не мог этого делать.

Казалось почему-то, что такое трусливое бегство от воспоминаний бесчестно по отношению к Саше…

И вот теперь, уже больше часа неподвижно сидя на полу в Сашиной комнате и глядя то на картину, то на его фотографию, Георгий думал о нем не то чтобы спокойно, а как-то… ясно, долго, подробно. И чувствовал, как раскрывается, наполняется жизнью сердце – живой, огромной жизнью, которая властно занимает в нем то место, где раньше была только тупая боль.

Как это произошло, почему, он не понимал, да и не пытался понять.

Что-то началось в нем с той самой минуты, когда он увидел дом на воде, и это «что-то» наполняло его теперь словно бы не снаружи, а изнутри, и он чувствовал себя так, как будто сейчас оторвется от земли и полетит куда-то, переполненный жизнью.

Мадам Бувье появилась на третий день Георгиева пребывания в Камарге, и появилась в ту минуту, когда он ее совершенно не ожидал.

По утрам он купался в заводи, ныряя прямо с террасы.

Он плавал долго, насколько хватало сил выдержать обжигающе холодную воду. Впрочем, уже на третьей минуте плавания вода не казалась Георгию холодной. Он пересекал заводь туда-обратно много раз подряд, и у него было при этом такое чувство, словно он напитывается и пропитывается этой светлой, чистой водой.

Такое чувство, словно он высох весь, иссох, а теперь вот наконец наполняется водою и поэтому совершенно не чувствует ее холода.

Вообще-то он простужался мгновенно, особенно при перемене климата, но в воде – никогда, потому что привык к ней с детства и плавал так же легко, как дышал.

А сейчас Георгий и вовсе не думал о такой ерунде, как простуда.

Он уже вылез обратно на террасу, уже встряхнулся как собака – с таким же неизъяснимым удовольствием – и лег на прогретые солнцем доски, когда вдруг увидел в дверях, ведущих в дом, высокую даму в коричневом полупальто.

– О, мон дье! – воскликнула дама.