Первый, случайный, единственный

Георгий настолько не ожидал кого-нибудь здесь увидеть – он напрочь забыл предупреждение Вадима насчет соседей, – что вскочил как ужаленный и стал лихорадочно натягивать джинсы прямо на мокрое тело. Он плавал в трусах, потому что не взял с собой плавок – не предполагал же, что будет купаться, – и теперь чувствовал себя полным идиотом, который стоит перед женщиной практически голый и не знает, то ли прикрыться руками, то ли присесть.

Вдобавок даже его нулевых познаний во французском было достаточно, чтобы понять, что «мон дье» означает «боже мой» и относится к здоровенному мокрому детине, разлегшемуся средь бела дня на террасе, – то есть к нему.

Увидев, что он всполошился, дама замахала руками, засмеялась, отрицательно покачала головой, словно останавливая его, и мгновенно исчезла в глубине дома. Когда Георгий, в натянутой на одну ногу штанине, тоже заглянул туда, ее уже не было.

Она появилась снова минут через двадцать. Георгий предполагал, что она вернется, поэтому поспешил докрасна растереться полотенцем, переодеться и даже растопить камин – дрова были сухие и разгорались мгновенно.

На этот раз соседка позвонила в дверь с противоположной от террасы стороны и, как только Георгий открыл – дверь, впрочем, была не заперта, иначе как она вошла бы в первый раз? – стала что-то объяснять ему, стоя на пороге. То есть, видимо, не «что-то», а свое бесцеремонное появление на террасе – мол, звонила, никто не открыл, обеспокоилась, позволила себе войти, извините… К полному своему удивлению, Георгий понял все это так ясно, как будто она говорила по-русски.

– Вы пройдите, пожалуйста, – сказал Георгий, улыбаясь ей в ответ. – Вот сюда, к камину.

У ног соседки сидела собака – рыжий сеттер. Дама указала на нее и произнесла что-то вопросительное.

– Конечно, и она тоже, – кивнул Георгий.

Странно, но у него совершенно не было потребности делать какие-нибудь размашистые и бестолковые жесты руками, что-то изображать лицом, как это всегда бывает, когда пытаешься разговаривать с человеком, который не понимает ни одного твоего слова. Видимо, во всем облике мадам Бувье чувствовалась такая естественность и такое изящество, что рядом с нею просто не могло происходить ничего грубого и глупого.