Первый, случайный, единственный

Видно, Платон не столько придушил ее, сколько испугал, поэтому сознание вернулось к ней сразу же, как только она перестала чувствовать на своем горле его железный захват. И, еще даже не поднявшись на ноги, она мгновенно перевернулась, прижалась к печке спиной и выставила вперед руки, как будто это удержало бы его, если бы он снова на нее набросился.

Но когда перед глазами у нее наконец оказался не бок печки, а комната, Полина поняла, что Платону уже не до того, чтобы на нее бросаться.

Ничего удивительного, что она не слышала, как дверь открылась снова: она вообще ничего не могла слышать, особенно в последние жуткие минуты.

Полина сидела на полу, комната была маленькая, и все происходило в полутора шагах от ее вытянутых ног, от галош на ее валенках. Георгий смотрел не на нее, но стоял он лицом к ней, и глаза его Полина увидела… Увидела – и испугалась. Не за Платона, конечно, хотя Георгий держал того за обшлаги длинного пальто и тряс так, что голова у него моталась взад-вперед, словно у мертвого.

Глаза у Георгия были такие, что не возникало ни малейшего сомнения: сейчас он Платона убьет, и нет такой силы, которая может ему в этом помешать.

Полина и раньше замечала, что цвет глаз у него изменчивый. Она видела, что от тоски они словно подергиваются темным дымом. Иногда – кажется, когда он сердился, – в них будто всплывали стальные пластиночки, и тогда они из светло-карих становились серыми.

Платон вдруг рванулся – наверное, попытался высвободиться, и они оба закружились по комнате. Полина перестала видеть Георгиево лицо, но увидела, что он на секунду отпустил Платона, чуть оттолкнул его от себя и тут же ударил – так, что тот схватился обеими руками за лицо, пролетел несколько метров спиной вперед, ударился о дверь и, распахнув ее, с грохотом выпал в сени.

Она вскочила на ноги, бросилась к Георгию, чтобы удержать его, но он даже не обернулся – сделал два шага через всю комнату и тоже оказался в сенях, захлопнув за собою дверь так, что жалобно задребезжала лампа, висящая на медных цепочках.

Все это происходило в полной тишине и оттого было страшнее, чем если бы они кричали и матерились.