Песнь об Ахилле (ЛП)

— Очень хорошо, — сказал Одиссей. — Я сказал то, что пришел сказать.

Ахилл встал. — Тогда тебе время уходить.

— Погоди, — это сказал Феникс. — У меня тоже найдется что сказать.

Медленно, разрываясь между гордостью и уважением к старику, Ахилл сел. И Феникс начал.

— Когда ты был мальчиком, Ахилл, твой отец отдал мне тебя на воспитание. Матери твоей подолгу не было, так что я был твоей единственной нянькой, я нарезал для тебя мясо и я учил тебя. Теперь ты мужчина, и все же я поставлен присматривать за тобой, хранить тебя от копья, от меча и от безрассудства.

Я поднял на Ахилла глаза — он был напряжен, обеспокоен. Я понял, чего он боится — быть вынужденным мягкостью старика, быть вынужденным его словами поступиться чем-то. И худшее внезапно пришедшее сомнение — что, если Феникс сговорился с этими двоими, он столь же неправеден.

Старик поднял руку, словно пытаясь остановить бег подобных мыслей.

— Что бы ты ни делал, я буду на твоей стороне, как делал всегда. Но прежде чем ты примешь решение, тебе следует выслушать одну историю.

Он не дал Ахиллу времени возразить. — В дни отца твоего отца был юный герой Мелеагр, чей город Калидон постоянно подвергался нападению свирепого народа, называемого куретами.

Я, кажется, знал эту историю. Слышал, как ее рассказывал Пелей, давным-давно, и Ахилл тогда улыбался мне из полутени. И на руках его не было крови, и не было над головой его смертного приговора. Другая жизнь.

— В начале куреты проигрывали, побеждаемые Мелеагровым воинским умением, — продолжал Феникс.

 — Однако потом было оскорбление, урон чести Мелеагра, нанесенный его же народом, и Мелеагр отказался далее сражаться за свой город. Народ предлагал ему дары и просил о прощении, но он их не слышал. Он закрылся в своих покоях, возлежал со своей женой Клеопатрой и был доволен.

Произнося ее имя, Феникс бросил на меня быстрый взгляд.

— Наконец, когда город его пал и друзья его погибали, Клеопатра более не могла этого выносить. Она пошла умолять мужа снова сражаться.

Он любил ее более всего на свете и потому согласился, и одержал славную победу для своего народа. Однако же, хоть он и спас их, было слишком поздно. Слишком много жизней было утрачено из-за его гордыни. И они не воздали ему благодарностью и не поднесли даров. Лишь ненависть за то, что он не смилостивился над ними прежде.

В тишине я слышал дыхание Феникса, уставшего от слишком долгой речи. Я не смел ни двинуться, ни заговорить.