Песнь об Ахилле (ЛП)

Я с опаской направился в покой Ахилла, то и дело ожидая, что меня остановит какой-нибудь слуга. Но никто не остановил.

У дверей его комнаты я заколебался. Он был там, отдыхал — так же, как в день моего приезда, свесив ногу с ложа.

— Здравствуй, — сказал он. Если б я заметил, что он удивился, то тотчас бы ушел. Но ничего подобного не было. Тот же легкий тон и острое внимание в его глазах.

— Здравствуй, — ответил я и пошел к своему месту у противоположной стены.

Не скоро, но я привыкал — больше не цепенел, когда он говорил со мной, не ожидал наказаний и выговоров.

Я перестал каждый день ждать, что меня прогонят. После ужина ноги сами несли меня в его комнату, и я стал считать тюфяк в его покое своим.

Ночами я все так же видел во сне мертвого мальчика. Но когда я просыпался в поту и страхе, луна, чистая и яркая, играла на глади моря, и я слышал плеск волн о берег. В тусклом свете луны я видел, как он тихо дышал во сне, как недвижны были члены его тела. И мое сердце прекращало бешеное биение, успокаивалось.

Такова была его жизненная сила, даже спящего — смерть и темные духи казались глупостями. И спустя какое-то время я понял, что снова могу спокойно спать. Спустя еще какое-то время сны стали тускнеть, а потом исчезли вовсе.

Я понял, что он не был таким уж величественным, каким казался. Под его выдержкой и невозмутимостью таилась другая личина, полная озорства и искрящаяся, как драгоценный камень под лучами солнца. Он любил играть, испытывая свои умения — пытался поймать что-либо с закрытыми глазами, совершал головокружительные прыжки через кровати и кресла.

Когда он улыбался, кожа в уголках его глаз сбегалась морщинками, будто на листе, поднесенном к пламени.

Он и сам был как пламя. Его сверкание, его блеск резали глаза. В нем было сияние, даже когда он только просыпался, со спутанными волосами и еще заспанным лицом. Даже ноги его казались неземными — пальцы совершенной формы, сухожилия, дрожавшие, как струны лиры. Пятки были розовыми, с белыми натоптышами от того, что он везде бегал босиком.

Его отец заставлял его умащать их маслом, пахнувшим сандалом и гранатовым деревом.

Прежде, чем мы отходили ко сну, он принимался рассказывать мне, как прошел его день. Сперва я просто слушал, но спустя время язык у меня развязался, и я тоже стал говорить — сперва о дворце, а потом крохотными кусочками о своем прежде: прыгающие по воде камешки, деревянная лошадка, с которой я играл, лира из приданого моей матери.