Песочные часы

Не знаю, сколько мы так просидели, был ли еще день, или уже наступила ночь, когда нас, задремавших, разбудил луч яркого света, метавшегося по полу подвала. Он был непривычным: мягким, жёлтым, не таким, как рождает пламя, а холодным, голубовато-белым.

С нарастающим ужасом следили мы за тем, как он приближается, тщательно обшаривая дюйм за дюймом, слышали тяжелые шаги араргцев — у нас не было сомнений, что это именно они. И вот яркий свет ослепил нас, два комочка человеческих тел в углу.

Я закрыла глаза, не желая видеть, как они будут убивать нас.

Мгновенье, другое, но острый стилет не вонзился в моё горло. Осмелев, я открыла глаза и увидела трех облаченных в матовые облегчённые доспехи мужчин. Один из них держал в руке шарик, излучавший тот самый голубовато-белый свет.

— Двое, — констатировал он, будто дожидался, пока я взгляну на него. — Женщина средних лет и молоденькая. Покажите сначала девушку.

Крайний справа солдат двинулся ко мне, грубо вырвал из объятий матери. Я вцепилась ногтями в его руки, но они не могли разорвать толстой кожи перчаток.

Меня толкнули в полосу света перед человеком с шаром. Один солдат заломил мне руки за спину, пресекая попытки вырваться, другой не давал матери сдвинуться с места. Ему не нравились ее крики, и он предпочел заткнуть ей рот кляпом из ее же собственной одежды.

— На вид не дурна. Девушка не старше двадцати, без видимых физических недостатков. Глаза красивые, — араргец подошел вплотную и, прежде чем я успела сообразить, что он делает, стащил с меня полушубок и потянул за шнуровку платья.

Стоять в одной нижней рубашке перед тремя незнакомыми мужчинами было унизительно, да и холодно — температура в подвале ненамного отличалась от температуры на улице. Стуча зубами, я покорно наблюдала за тем, как араргец внимательно осматривает и ощупывает мою фигуру, хорошо, что через ткань. Наконец он вынес вердикт:

— Подходит для торхи. Решение предварительное, ее должен осмотреть врач и кто-то из продавцов, да и характера мы ее не знаем, так что я запишу ее как хыру.

— Одевайся, — эта фраза уже была обращена ко мне.

Оставив меня под присмотром солдата, он подошел к моей матери. Ограничившись визуальным осмотром, даже не раздев, араргец записал ее в хыры.

Когда меня подхватили под руки и поволокли к лестнице, я наконец-то поняла, что происходит. Меня собирались сделать рабыней или продать в бордель. Ни то, ни другое меня не устраивало, и я, что есть силы, ударила коленом в пах тащившего меня солдата.