Петля

Последний раз, когда видел ее, она на коленях умоляла девчонку не забирать. Шлюха конченая думала, он ей свою дочь оставит… Он может быть и оставил бы… только почему-то дернулось что-то внутри. ЕГО дочь.

Он всегда к ней так и относился, как к чему-то своему. Не к кому-то, а именно к чему-то. И сейчас, когда Граф выкрал девушку, он выл от ярости, что кто-то посмел тронуть ЕГО Лексу.

Ахмед откинулся на спинку белого кожаного кресла и закрыл глаза. Не пошевелился даже тогда, когда в кабинет неслышно вошел Саид и дверь прикрыл.

— У аэропорта пять наших машин расстреляли. Люди психуют. Пора прекращать эту бойню, брат.

— Я ее не начинал, — хрипло сказал Ахмед, — это уже не в моей власти. Оно, бл***, вышло из-под контроля, потому что я не знаю, чего он хочет, понимаешь? Он ее держит где-то у себя там, и ничего, ублюдок, не просит взамен. Так разве бывает?

Саид спокойно отодвинул кресло и сел напротив брата, пригладил двумя пальцами аккуратную бороду и забрал у Ахмеда бокал с коньяком.

Покрутил в длинных пальцах, разглядывая жидкость. Они с Ахмедом почти не были похожи. Разве что нечто неуловимое в мимике, повороте головы. Саид больше напоминал европейца. Кожа светлее и глаза не карие, а темно-зеленые. Черты лица более тонкие и аккуратные, чем у Ахмеда.

— Бывает, если кому-то сильно насолил. Куда ты влез, Ахмед? Отец нас учил свое приумножать и чужое не брать никогда, а ты чужое лопатой гребешь. Думаешь, все с рук сойдет?

Ахмед поднял на брата подернутые дымкой алкоголя глаза.

— Учить меня вздумал, Саид? Да я дела начал воротить, когда ты еще под стол пешком ходил, с матерью своей жил и про нас знать не знал.

— Вот именно, что воротить. Такого наворотил. Мы скоро всю семью схороним.

Ахмед резко встал с кресла, а Саид даже не шелохнулся, только взгляд темно-зеленых глаз на брата поднял и прищурился в ожидании.

— Считаешь, я виноват? Обвинять приехал? Ты в моем доме, между прочим, не забывай.

— Я в доме брата родного, куда тот меня пригласил.

Или законы гостеприимства тоже уже забыл, Ахмед? Сядь. Успокойся. Здесь не орать, а думать надо, как это все прекратить.

Нармузинов старший медленно опустился обратно в кресло, ему опять становилось не по себе, и по телу мурашки рассыпались, морозить начинало, как и все эти дни. Словно на пороховой бочке сидит, и фитиль уже кто-то подпалил. Он запах огня чувствует, а когда рванет — не знает.

— Я много чего передумал.