Петля

Как только порог дома перешагнул, знакомая дрожь по телу пробежала. Потому что я услышал мелодию… ту самую, которую играла там, в Вене. Те же звуки, аккорды, переливы, только звучала в этот раз по-иному. В ней — тихая грусть вперемешку с волнительным ожиданием. Ноты тревожности, переходящие в трепетную душевность. Поднимаюсь по ступенькам, и музыка звучит все громче… а мне опять хочется стоять в стороне и наблюдать за ней. Не сметь прерывать эту интимность, которую только на каком-то самом тонком уровне можно ощутить.

Эта мелодия… она звучала как исповедь. Как самое сокровенное признание перед самой собой…

Белоснежные локоны, спускающиеся на плечи, простое хлопковое платье с низким вырезом, и мне вдруг хочется провести между ее лопаток… Подхожу еле слышно, а она настолько с музыкой этой слилась, что не видит и не слышит ничего вокруг. Пока не встал за спиной и не склонился над ней, со словами "не останавливайся, играй"… И она продолжает говорить со мной звуками… которые звучат откровеннее любых слов.

Чувствует мое дыхание, и вдруг жалостливые ноты сменяются нервозными аккордами. А я каждую перемену ее настроения на уровне инстинктов чую… Ее призыв, просьбу и желание. Но продолжает, не останавливаясь, импровизируя, завораживая, продлевая этот интимный монолог…

Вздрогнула от прикосновения к телу прохладного скрипичного ключика из платины, усыпанного сверкающими бриллиантами. Лучшего момента подарить ей этот подарок не найти. Я присмотрел его в одной из ювелирных лавок возле Дома музыки в Вене.

Пока Лекса бродила по этажам дворца Эрцгерцога Карла, я отлучился на несколько минут, чтобы его купить. Притронулась к нему сейчас тонкими длинными пальцами, и, мечтательно улыбаясь, сказала:

— Раньше я думала, что любить музыку сильнее уже невозможно… Но как же я ошибалась. Теперь в каждой ноте, которую я играю или пою, есть ты…

Он не отпускал меня от себя ни на секунду. Мне иногда казалось, что это все какой-то сон, и он вот-вот закончится или станет кошмаром. Человеку всегда трудно поверить в счастье.

И мне было трудно. Особенно когда мы возвращались обратно, из нереальности в реальность. Из беззаботности в мир огромных проблем, и я знала, что они будут. Их будет так много, что мы в них потонем.

Да, за эти несколько недель появилось очень хрупкое и стеклянное "мы". Я сама боялась произносить это вслух, словно скажу — и пойдут трещины. У меня еще не было ничего такого, что казалось бы мне настолько необходимым, как воздух.