Пламя и кровь. Пляска смерти

Слова лились из его уст, словно мед, и никогда еще яд не был столь сладок».

Загадка, которую являет собой Ларис Стронг по прозвищу Колченогий, занимала умы многих поколений ученых летописцев; вряд ли мы сможем приподнять здесь завесу над этой тайной. Кому он был искренне предан? Чем движим? Все время, что длилась Пляска, он шел своей дорогой, переходя то на одну сторону, то на другую, исчезая и вновь появляясь, каждый раз оставаясь в живых. Что из сказанного и сделанного им было обманом, а что – правдой? Был ли он подобен моряку, который всегда подставляет паруса попутному ветру, или же знал, куда плыть, еще до того, как покинул порт? Мы можем задаваться этими вопросами сколько угодно, но ответа на них нет.

Последний из Стронгов унес свои тайны с собой в могилу.

Мы знаем, впрочем, что он был хитрым и скрытным, однако умел внушать доверие и очаровывать, когда требуется. Его слова сумели переубедить и короля, и совет. Когда королева Алисент выразила сомнение, удастся ли им примириться с лордом Корлисом после всего сказанного, лорд Стронг ответил: «Положитесь на меня, ваше величество.

Думаю, его милость прислушается ко мне».

И его милость прислушался. Никто тогда не знал, что Колченогий, отправившись сразу после совета к Морскому Змею, сказал ему, будто король намерен удовлетворить все его требования, а после, как только кончится война, расправиться с ним. Когда старик в гневе обнажил меч, желая немедленно отомстить, лорд Ларис сумел успокоить его вкрадчивыми словами.

«Терпение, – говорил он. – Есть способ получше». Так он плел свою паутину лжи и предательства, настраивая всех друг против друга.

Король Эйегон II словно не замечал, что вокруг него кружит водоворот заговоров, а враги наступают со всех сторон. Шрамы от ожогов, полученных в битве при Грачевнике, покрывали половину его тела, и Гриб утверждает, что они также лишили его мужской силы. Ходить он по-прежнему не мог. Спрыгнув со спины Солнечного, он сломал правую ногу в двух местах и раздробил левую.

Правая, по сведениям великого мейстера Орвила, зажила хорошо, но с левой дела обстояли гораздо хуже. Мышцы на ней потеряли силу, колено окостенело, плоть постепенно истаяла; нога уподобилась высохшей палке, и Орвил полагал, что его величеству было бы лучше вовсе ее отрезать. Но король и слышать о том не хотел. Так его и носили туда-сюда в паланкине; лишь ближе к концу он набрался сил и стал ходить с помощью костыля, волоча за собой левую ногу.