Пламя Этерны

– У смерти тысячи лиц, – женщина улыбнулась, ее губы, крупные и чувственные, были ярко-алыми, – но я не смерть. Я убиваю, только если мне мешают. Тебе смерть от моей руки не грозит, а если ты уйдешь со мной, смерть тебя догонит не скоро.

– Ада – это имя?

– О, нет. У меня нет имени, и если ты пойдешь со мной, у тебя его тоже не будет.

– Зачем мне идти за тобой? И куда?

– В Этерну. – Красавица улыбнулась. – По крайней мере сначала. А зачем?… Есть по меньшей мере три причины, и я их назову, – она улыбнулась еще раз, – постепенно.

Опустился вечер, высокое небо отливало золотисто-алым, совсем как платье незнакомки, одуряюще пахло дикими розами и жасмином. Женщина сорвала цветок и засмеялась, но Ринальди счел за благо не замечать, как тонкая ткань ползет с белоснежного плеча. Ада была чужой и (эпиарх отчего-то в этом не сомневался) опасной. На всякий случай он встал, но неудачно. Видимо, его лицо исказила боль, потому что незнакомка тоже встала, прищурилась и сделала небрежный жест рукой. Ринальди показалось, что он смотрит на мир сквозь язычки лилового пламени, потом сияние погасло, а вместе с ним исчезла и боль.

Эпиарх невольно глянул на предплечье, которое донимало его сильней всего, и с удивлением обнаружил, что одежда, которую с такими мучениями натянул на него Диамни, исчезла, словно ее и не было. Он опять был в чем мать родила, на этот раз по милости непонятной рыжей твари.

– Тебе идет злиться, – ада изучала его с явным одобрением, чтобы не сказать больше, – ты рожден для вечности, время не должно покушаться на столь совершенную красоту.

– Что ты сделала с моей одеждой?

– А ты не хочешь спросить, что я сделала с твоей болью? Я сожгла и то и другое.

Ада подошла ближе, теперь алые губы и золотые глаза были у самого лица Ринальди. В ее красоте не было ни единого изъяна, но она не была желанна… Ну или почти не была. Золотое свечение стало сильнее, а затем исчезло, белые руки обхватили шею Ринальди жарким, горячим кольцом, он не сразу сообразил, что алые одежды ады исчезли.

Они отпустили друг друга, когда небо на востоке расцвело сиреневыми гроздьями. Ада лежала на спине, щуря огромные золотые глаза, прекрасная, откровенная и бесстыдная, как весенняя кошка, – гладкая белая кожа, блуждающая улыбка, разметавшиеся волосы, перепутавшиеся с созревающей шелковистой травой."

"– Вот и первый довод. – Кошка взяла его руку и положила себе на грудь.