Я сама не поняла, как начала плакать, слезы катились и катились, капая на холодный мрамор, а я продолжала говорить, меня словно прорвало, и слова лились без остановки. Я просила прощения за себя, за папу, за то, что мы совсем ее не навещали, говорила, как сильно мне ее не хватает, как хочется прижаться к ней, как тогда, в детстве и позабыть обо всех проблемах. Рассказала, что согласилась на операцию, которая должна была состояться через три дня, о своих страхах и неуверенности, о принятом решении жить дальше и постараться простить себя.
Наверное, пока я говорила, расплакалась слишком громко, и Леша, не выдержав, подошел ко мне, обнял ревущую меня и прижал к себе.
Я еще долго плакала, прижавшись к груди своего мужчины и чувствуя, как груз, давивший на меня столько лет, постепенно спадает с плеч и исчезает с каждой пролитой слезой. Наверное, в этот момент я наконец-то смогла отпустить ситуацию. Нет, мне по-прежнему было невыносимо больно, но теперь иначе.
После Леша помог мне привести могилу матери в порядок.
Мы убрали поросшую вокруг траву, отмыли памятник, починили ограду, а потом еще долго сидели молча на небольшой скамеечке, думая каждый о своем. Домой мы вернулись поздним вечером, а с утра отправились в больницу.
Следующие два дня пролетели как в тумане, мне задавали вопросы, брали кровь на анализы, таскали из одного кабинета в другой, несколько раз повторили ход операции, скорее не для меня, а для Леши, который окончательно теряя самообладания, казалось, готов был разнести здесь все на кирпичики.
За день до операции со мной провел беседу анестезиолог — милый дядечка лет пятидесяти, с легкой проседью волос на висках и густыми черными усами. Он напоминал доктора Айболита из произведений Чуковского и отчего-то внушал полное доверие.
— Боишься? — спросил Леша в день операции. Он старался улыбаться, но получался львиный оскал. А мне было смешно, он выглядел так, будто операция предстояла ему. И не действовали никакие заверения врачей. Удивительно просто, а ведь именно он настоял на операции.
И все то время, что мы были знакомы, казался просто оплотом спокойствия и здравомыслия. За редкими исключениями.
— Немного, — не стала врать. Конечно, я боялась, а кто бы не боялся?
— Все будет хорошо, — он улыбнулся, — когда ты проснешься, я буду рядом.
— Не самое плохое пробуждение, — я коснулась его лица, провела по гладко выбритой щеке ладонью, а потом в дверь палаты постучали. Пора.
Меня увезли в операционную, а Леша остался ждать за ее дверями.
